Previous Entry Share Next Entry
Переписка Ивана Грозного с группой польских авторов ("кн. Курбским") - первая часть ст-и
sagitfaizov
Сагит Фаизов

Переписка Ивана Грозного с группой польских авторов («кн. Курбским»)

Первая часть статьи



   Устоявшееся в литературе мнение о переписке российского царя с князем Курбским является заблуждением не одного поколения историков и филологов[1]. Оно было обусловлено, с одной стороны, невнимательностью исследователей в восприятии очевидных несуразиц (если бы автором посланий кн. Курбского был действительно Курбский) в поверхностном слое текста «князя», который до сих пор и считался текстом, и, с другой стороны, трудной доступностью символико-энигматического слоя текста, в котором спрятан целый массив инвектив, угроз и деклараций, направленных против Ивана Грозного, но которые трудно приписать военачальнику и князю, потомку святого Рюрика Ростиславича. Вербальные несуразицы и числовые формулы, за которыми скрыты инвективы, угрозы и декларации, в большом числе представлены и в посланиях Грозного.
   Очевидных несуразиц в текстах «кн. Курбского», на мой взгляд, две. Ключевая вписана «Курбским» в текст третьего послания в словах: «И к тому молю ти ся: не дерзай уже писати до чюжих слуг, паче же иде же умеют отписати, яко некоторый мудрый рече: Возглаголеши хотяще, да услышиши не хотяще, сиречь ответ на твое послание»[2]. Если слова «и к тому молю ти ся: не дерзай уже писати до чюжих слуг» писал кн. Курбский, то получается, что инициатор переписки, пишущий уже третье послание царю, забыв о предыстории последних писем, с непостоянством бывалой капризницы осуждает августейшего адресата за обмен письмами[3].  Но в субконструкции «иде же умеют отписати» подлинный автор писем решительно и откровенно отодвигает мнимого корреспондента царя на задний план и указывает на коллективную природу рождения посланий псевдоКурбского. И, наконец, изречение «некоего мудреца» «возглаголеши хотяще, да услышеши не хотяще» и номинирующая дефиниция «сиречь ответ на твое послание», относящаяся только к изречению «мудреца», а не ко всему письму,  находятся в подчеркнутой связи с изречением и указывают на особую важность и особую новизну внешне нелепого предложения псевдоКурбского «не дерзай уже писати до чюжих слуг»[4].
   В связи с предположением о коллективном авторе писем князя (с его участием в качестве невольного консультанта группы) становится понятным замечание Ст. Батория, адресованное царю в 1580 г., о «листах», которые царь хвастливо писал «до нас и до князя Курпского… с великою попудливостью»[5].
          Вторая несуразица по времени написания является первой и включена в первое послание «Курбского» в том месте, где он, припоминая свои лишения, перенесенные в связи со службой на воинском поприще, пеняет царю, что из-за длительных отлучек из дому «жены моея не познавах» (в другой редакции «мало познавах»)[6]. Мог ли человек, только что покинувший отчизну из-за угрозы своей жизни, исходившей от тирана,, и расставшийся навсегда со своей семьей, испытанный воин и военачальник написать подобную жалобу виновнику своего тяжелейшего жизненного выбора, человеку, который к 1564 г. был уже глубоко испорчен в своих интимных пристрастиях? Маловероятно. Немыслимая жалоба «Курбского», похоже, была сигналом польско-литовской стороны, маркирующим подложность письма. Этот сигнал Грозный должен был распознать. Не распознанный, он должен был сработать в качестве унизительного для царя дополнительного репрессивного фактора, когда он услышит то, что «не хотяща».
     Из многочисленных примет коллективного авторства польско-литовской стороны, заключенных в энигматическом пласте писем, приведу примеры нескольких грубых выпадов, которые отчасти были инициированы самой польско-литовской стороной, а отчасти являются контррепликами псевдоКурбского на инвективы и неприличия, прописанные царем в энигматическом пласте его посланий и (или) в завуалированной форме закрепленные на региональных эмблемах Большой государственной печати. Князь Курбский, полагаю, веди он переписку в приватном статусе, воздержался бы от грубых выпадов в адрес царя в первом послании и от скабрезных ответов на скабрезности царя, перемежая, в подражание царю, проповедь христианской морали и этики, цитаты из Библии и богословской литературы с охальными шуточками и угрозами. Но для небольшой группы литераторов, созданной для проведения психорепрессивных атак на психически больного русского царя и работавшей, по всей вероятности, в контакте с польско-литовской разведкой и иезуитским орденом[7], диалог такого рода естественен, хотя и крайне циничен.
     Первый выпад псевдоКурбского против царя дан в полуэнигматической форме, доступен распознаванию без подсказки (ключа), сопровождающей энигматические фрагменты текстов царя и псевдоКурбского во многих других случаях. Он заключен в цитате из Второзакония, завершающей текст первого послания: «Моавитин и аммонитин, и выблядок до десяти родов во церковь Божию не входят» (XXIII, 2-3)[8].Предположение об отнесении смысла цитаты, связанного со словом «выблядок», к царю высказал в свое время В.Б. Кобрин[9]. Думаю, адресат инвективы в самом послании указан отчетливо. Цитата примыкает к пространно изложенному рассуждению об Антихристе «от блуда зачатом», ежедневно шепчущем «во уши ложная царю и льет кровь кристьянскую, яко воду», чьим «потаковником» является царь. Признак «льет кровь кристьянскую, яко воду» может быть отнесен только к царю (кто, кроме него, в деспотическом государстве мог это делать?). Неотделимость царя от «потаковника» подсказывается энергичным сопряжением двух ипостасей царя в начале письма: «Царя, от Бога препрославленного, паче же во православии пресветлу явившуся» и «сопротивного [Богу], совесть прокаженну имуще». «Сопротивный» царь обличается в пролитии христианской крови, а казненные им христиане «у престола Господня стояще, отомщения… просят»[10]. Позже, в третьем послании «Курбский» прямо укажет на существование в душе и теле царя двух ипостасей: «И покори, и поработи зверскую часть Божию образу и подобию: все бо от века так спасаютца, покоряющее хуждшее лутчему»[11].
   Понял ли царь Иван Грозный, кому было адресовано словечко «выблядок»? Прямого ответа на этот вопрос во встречном послании царя нет, хотя намеки, сопровождающие инвективу, как видим, были достаточно прозрачными. Царь предпочел не заметить болезненный для него выпад, но «собаки», которых он «повесил» на Курбского в первом послании и скабрезный энигматический укол, спрятанный в заключительном протоколе первого послания (см. об этом ниже)  дают основание полагать, что выпад на самом деле был замечен. Провокация литературных агентов короля Сигизмунда II, таким образом, поразила тогда сразу две цели: от царя был получен ответ, который он не должен был посылать по двум основаниям (подданному другого сюзерена и вследствие оскорбительного характера полученного им письма); жаждущий реванша за оскорбление глава российского государства ответил «чужому слуге» прямыми и закамуфлированными оскорблениями и, мало того, позже ввел в дипломатическую практику Большую государственную печать, одна из эмблем которой носила беспрецедентно скабрезный характер. И то, и другое, по меньшей мере, компрометировало Ивана Грозного как главу государства и «православного, истиннаго християнского»[12] самодержца.



   Ввязавшись в переписку с коллективным автором-мистификатором, Грозный оказался в плену долгосрочных энигматических ловушек различной степени сложности. Одна из ловушек первого письма (с женой, оставшейся «не познавахом») была отмечена выше. Другая ловушка (она же  грубый выпад – контрреплика) была инспирирована таким образом, чтобы получатель не смог ее распознать до тех пор, пока отправитель сам не решит ее обозначить. Маячки-приманки этой ловушки были спрятаны в словах обращения «царю» и «о царю» первого послания, например, в формуле: «Почто, царю, силных во Израиле побил еси…»[13]. Вторая часть этой ловушки была заявлена коллективным автором во втором письме «Курбского», и поэтому энигматический смысл обращения «царю» уместно охарактеризовать при рассмотрении инвектив второго письма.   
   В этом письме, помимо ясно читаемого намека на коллективного адресанта – в словах о посылке «звягливых» посланий «в чюждую землю, иде же некоторые человецы обретаются, не токмо в грамматических и риторских, но и в диалектических и философских ученые»[14] – «Курбский» адресовал царю несколько замаскированных в той или иной степени издевок. Обращение к царю за утешением «мужа в беде его», то есть будто бы самого князя, на самом деле является ернической насмешкой над царем, действительно нуждавшимся в утешении после потерь Полоцка и ливонских городов. (Отнесение времени написания второго послания к 1564 г., после чего письмо якобы не удавалось передать в Московию – «адову твердыню», - заявленное «Курбским» в третьем послании, заведомо нарочитое).  Однако ложная датировка второго письма позволила его авторам придать некоторую правдоподобность обращению «Курбского» к царю за утешением: в 1564 г. воспоминания подлинного Курбского о родине и семье были еще свежими, а участие в войне на стороне бывшего противника было еще впереди. Мольба об утешении, тем не менее, не могла (и не должна была) быть убедительной: ведь «Курбский» только что (1564 г.) аттестовал оппонента «в…ком».



   После обращения-мольбы «неповинного мужа» (псевдоКурбский о себе) неожиданно следует  фраза, более приличествующая затасканной кокетке, нежели воину и военачальнику: «И уже не разумею, чего у нас хощеши». Далее группа авторов представила две словесные конструкции, в первой из которых скабрезная энигматика построена на игре слов и особенной синтаксической структуре предложения, а во второй – на использовании принципа обратного написания и чтения слов (ретроскрипции) с привлечением татарской лексики. Первая конструкция: «Уже не токмо единоплемянных княжат, влекомых от роду великого Владимера, различными смертми поморил еси, и движимые стяжания и недвижимые, чего еще был дед твой и отец не разграбил, но и последних срачиц, могу рещи со дерзновением, по евангельскому словеси, твоему прегордому и царскому величеству не возбранихом»[15]. Предлагавшееся Я.С. Лурье понимание этого текста как упрека в убийстве и разорении княжат царствующим домом может быть принято с одной принципиальной поправкой: упрек обрывается на словах «дед твой и отец не разграбил». С формально-грамматической точки зрения «движимые стяжания и недвижимые», которые не были разграблены отцом и дедом являются дополнением (объектом действия) «не возбранихом». Но «не возбранихом» в данном случае следует переводить как «не запретил(и)» - в силу того, что другой возможный перевод «не воспрепятствовал(и)» требует иного падежа от «стяжаний» . Если «движимые стяжания и недвижимые» находятся в прямой смысловой связке с «не возбранихом», то получается, что некто не запретил царю «стяжания» (но не разграбление их), которые дед и отец Ивана IV не успели разграбить, и об этом нужно говорить «со дерзновением». С формально-логической точки зрения псевдоКурбский написал бессмыслицу: некто не запретил царю собственность, не запрещенное действие относительно собственности не обозначено, не указан и тот, кто не запретил. Можно привнести кое-какую логику в текст добавлением лишнего глагола и зависимым от такого добавления передачей смысла «не возбранихом» через «не воспрепятствовали», как сделал, например, О.В. Творогов[16], но такой подход не отвечает требованию аутентичности в передаче текстов. Таким образом, «богатство» княжат находится в неопределенной связи с «не возбранихом». Между тем в тексте есть объект, который находится в ясно выраженной связи с глаголом, завершающим конструкцию, это «последние срачицы»: «но и последних срачиц… не возбранихом». Все предложение-конструкция построено таким образом, чтобы связь между ключевым глаголом и «богатством» княжат в силу своей бессмысленности находилась в контрастном сопряжении со второй формально-логической связкой; не менее важно то, что словосочетание «но и последних срачиц» находится в антитезе к «единоплемянным княжатам», а не к их «богатству»: «Уже не токмо единоплемянных княжат… поморил еси… но и последниц срачиц… не возбранихом». В одном ряду находятся, как видим, два действия: поморил и «не возбранихом». И, соответственно, в одном же ряду указаны два объекта действия: княжата и «последние срачицы». Допустим, что под «срачицами» подразумеваются рубахи (как в переводе О.В. Творогова). Приведенная выше субконструкция будет выглядеть следующим образом: «Уже не только единоплеменных княжат… поморил… но и последних рубах не запретил», - что является бессмыслицей. Смысл здесь появляется только при допущении, что под «срачицами» подразумеваются вовсе не рубахи. Для понимания этого смысла перевод слова «срачицы» не обязателен: «Уже не только единоплеменных княжат… поморил… но и последних срачиц не запретил». В этом единственно возможном варианте чтения становится понятным, что не запретил и кто не запретил (адресат послания – самому себе), а фраза «и уже не разумею, чего уже у нас хощеши» перестает быть чужеродным и непонятным предуведомлением к рассмотренной  конструкции. Получает свое объяснение и неуместное с точки зрения обычной логики вторичное использование слова «уже» в зачинной фразе, это случай энигматического сопряжения псевдоомонимов: при чтении второго «уже» ударение следует перенести на первый слог.
     Вторая конструкция: «А хотех на кождое слово твое отписати, о царю, и мог бы избраннее, понеже за благодатию Христа моего и язык маю аттически по силе моей наказан, аще уже и во старости моей зде приучихся сему, но удержах руку с тростию сего ради»[17]. Индикатором наличия здесь энигматического пласта и ключом к его расшифровке является логически неуместный оборот «по силе моей наказан» (как можно быть наказанным по силе?), оттененный лишним союзом «и» после третьего в относительно небольшой части текста слова «уже». Словом-ключом к расшифровке здесь является «наказан», которое следует читать «на Казан» (в татарском языке именование г. Казани пишется и произносится как «Казан») и которое указывает на наличие в тексте включений татарской лексики. Одно из них – язык «аттически», которое вызывало недоумение комментаторов. В.Б. Кобрин в своем комментарии ссылается на мнение Ю.Д. Рыкова, полагавшего, что здесь речь идет о латинском языке[18]. Намек здесь на античный (латинский или греческий) язык, действительно, есть, но что мешало «Курбскому» указать латинский язык, которым к старости действительный Курбский, возможно, овладел? Витиеватость изъяснений коллективного автора объясняется, тем, что основная предлагаемая им идентификация «аттического» языка связана с Казанью и татарским языком. В этом дискурсе «аттический» язык – лошадиный («ат» татарского языка – лошадь или конь). Носителем «лошадиного» языка подразумевается Иван Грозный, коллективный «Курбский» здесь, как и во многих других случаях, прибегает к приему рокировки автора и читателя (пересмешничанию), который был использован Иваном Грозным в заключительном протоколе первого послания (см. об этом ниже). Какой в действительности язык Грозного псевдоКурбский аттестует «лошадиным»? Аттестация, на мой взгляд, адресована не столько языку, сколько смешению алфавитов: греческого, латинского (античных) и арабо-татарского, - при помощи которых Иван Грозный составил многоемкую буквенно-лексическую архитектурную композицию в царском дворе Александровой слободы с изображением букв «альфа», «омега», «зет» и тугры, включавшей в себя буквы «алиф», «ра» и «та»[19].
    Сноски и примечания

[1] Из публикаций последнего времени см.: Калугин В.В. Андрей Курбский и Иван Грозный. (Теоретические взгляды и литературная техника древнерусского писателя). Москва, 1998; Каравашкин А.В., Юрганов А.Л. Опыт исторической феноменологии. Трудный путь к очевидности. Москва, 2003; Филюшкин А.И. Экзегетика древнерусских нарративных памятников и проблемы герменевтической интерпретации текстов (на примере Первого послания Андрея Курбского Ивану Грозному) // http://www.drevnyaya.ru/vyp/stat/s2_8_13.pdf (публикация 2002 г.).

[2] Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Москва, 1981. С. 110, лл. 146-146 об.

[3] По меньшей мере дважды в первом послании псевдоКурбский избирает стиль объяснения, свойственный женщинам: в словах «Уже не узриши лица моего до дни Страшного суда» и «А писанейце сие, слезами измоченное, во гроб с собою повелю вложити». В целом же, на мой взгляд, в первом послании доминирует именно женская (или специфическая мужская) стилистика изложения – мимикрия под бывшего «особенного» друга царя. Во втором послании женственные формулы представлены меньше {«очи сердечные», «уже не разумею, чего уже у нас хощеши» и пр.}, в третьем происходит окончательная маскулинизация стилистики, корреспондент Грозного сбрасывает женскую маску.

[4] Намек на чтение писем царя не только Курбским, но и «учеными человецы», содержится во втором послании «Курбского» (Переписка… С. 101, л. 138), которое на самом деле было самостоятельной частью единого комплекса писем, написанных к середине сентября 1579 г. В третьем послании «Курбский» вновь припомнил третьих лиц, которые «паче зде смеюттися о сем (над стремлением Грозного «всея вселенныя учитель быти» в письмах «до чюждых слуг») и наругаются» {Переписка… С. 115-116, л. 156-156 об}).

[5] Переписка… С. 351; Л. А. Юзефович, подметивший это обстоятельство, предполагал, что речь идет о грамотах, написанных царем в 1577 г. Баторию, Курбскому и другим адресатом (Там же), однако важно, что Баторий указал только двух адресатов, а написание им слова «хвастливо» в форме «фасливе» отсылает царя к энигматической шараде, связанной с подменой буквы «х» буквой «ф» в словосочетании «рижскаго арфибископа» на псевдопечати рижского архиепископа, включенной в Большую государственную печать, и изображением трости и меча эмблемы архиепископа на псевдопечати в виде лежащей буквы «х»; реплики псевдоКурбского на скабрезные изображения, размещенные Грозным на псевдопечати рижского архиепископа явились апогеем обмена закамуфлированными скабрезностями двух сторон в ходе всей переписки

[6] Переписка… С. 8, л. 7; 10, л. 135.

[7] Среди членов так называемого «кружка Курбского» (Амброжий {фамилия точно не установлена}, Станислав Войшевский, М.А. Оболенский и другие), вероятно, находились люди, занимавшиеся специфической деятельностью по заданию польско-литовской разведки. Не исключено также, что «кружок» в целом и есть рабочая группа с прикрепленным к ней кн. Курбским, создававшая различного рода тексты под именем Курбского. О «кружке Курбского» как об объединении интеллектуалов, работавших над переводами с латинского, см.: Калугин В.В. Андрей Курбский… С. 32-36.

[8] Переписка… С. 9, л. 9.

[9] Переписка… С. 380.

[10] Переписка… С. 7-8, лл. 5-5 об, 8.

[11] Переписка… С. 115, л. 156.

[12] Из текста вводной части первого послания Ивана Грозного: «Сего православного истиннаго християнского самодержавства, многими владычествы владеющего, повеления, наш же християнский смиренный ответ…» (Переписка… С. 13, л. 298 об).

[13] Переписка… С. 7, л. 5 об.

[14] Переписка… С. 101, л. 138.

[15] Переписка… С. 101-102, л. 138 об.

[16] Перевод О.В. Творогова: «Уже не только единоплеменных княжат, восходящих к роду великого Владимира, различными смертями погубил, и богатство их, движимое и недвижимое, чего не разграбили еще дед твой и отец твой, до последних рубах отнял, и могу сказать с дерзостью, евангельскими словами, твоему прегордому царскому величеству ни в чем не воспрепятствовали» (Переписка… Стр. 163-164). Добавленный глагол – «отнял». Это добавление потребовало и другого: предлога «до» перед «последними рубахами».  Но даже такой «ремонт» текста не привел его к логической завершенности: остается непонятным, кто все-таки не воспрепятствовал и зачем нужно говорить об этом с дерзостью и евангельскими словами?  По поводу «евангельских слов» следует заметить, что отсылка В.Б. Кобрина к Евангелию от Луки (VI, 29) и Евангелию от Матфея (V, 40), где приведены слова Иисуса Христа о рубахах, которые следует отдать другому, является ошибочной. Ведь припоминание «евангельских словеси» следует после зачина «могу рещи», который в свою очередь  следует после «срачиц» и, следовательно, евангельские слова следует искать после их номинирования. Они стоят в конце рассматриваемой субконструкции: «не возбранихом»,  - и отсылают к Евангелию от Марка (IX, 38-40), в указанных речениях которого говорится о кудеснике, которому апостол Иоанн «возбранихом» изгонять бесов именем Христа: «Отвеща Ему Иоанн, глаголя: учителю, видехом некоего именем Твоим изгоняща бесы, иже не ходит по нас: и возбранихом ему, яко не последует нам. Иисус же рече: не браните ему, никтоже бо есть, иже сотворит силу о имени Моем, и возможет вскоре злословити Мя. Иже бо несть на вы, по вас есть» (http://www.pagez.ru/lsn/0114.php). ПсевдоКурбский здесь намекает на принадлежность царя к касте кудесников, находящихся вне христианства, но пользующихся именем Господа, и указывает на правильное чтение «не возбранихом» («не запретил»). Сравнение царя с  кудесником является дерзостью; соответственно, оборот «с дерзостью» подчеркивает, что в связи с «не возбранихом» речь идет именно о кудеснике.

[17] Переписка… С. 102, л. 138 об – 139.

[18] Переписка… С. 405 (Кобрин), 293-296 (Рыков).

[19] См. об этом: Сагит Фаизов Мистическая символика Ивана Грозного и ее прочтение Борисом Годуновым //
http://sagitfaizov.livejournal.com (опубликована 13 июня 2011 г.)  


Иллюстрации

Иван Грозный. Портрет работы В. Васнецова. Источник копирования: http://bestforum.7bk.ru/viewtopic.php?id=5302
Ст. Баторий. Портрет. Источник копирования: http://anythe.info/wystawy.php?id=210
Сигизмунд II. Портрет. Источник копирования: http://www.megabook.ru/DescriptionImage.asp?MID=449261

Фаизов С.Ф. Переписка Ивана Грозного с группой польских авторов («кн. Курбским»). Опубликована 27 сентября 20011 г.


Comments Disabled:

Comments have been disabled for this post.

?

Log in

No account? Create an account