Previous Entry Share Next Entry
Пробуждение империи в царствование Алексея Михайловича
sagitfaizov



Сагит Фаизов
 

Пробуждение империи в царствование Алексея Михайловича (официальная идеология Москвы и фольклор)

 

 

Союз и взаимная интеграция России и Украины – процессы, начавшиеся в 1654 г., с самого начала сопровождались экспансионистскими акциями (завоевание Белоруссии и собственно Литвы, поход в Ливонию и осада Риги). Накануне и в ходе русско-украинско-польской войны наблюдается мощный всплеск имперской идеологии и имперских притязаний, получивших распространение как в государственных, церковных кругах, так и в обществе в целом. Основные идеологические постулаты того времени (Москва – третий Рим, царь Алексей Михайлович – восприемник императора Константина, глава и защитник православного мира, единственный подлинно христианский властитель, близкое торжество православия в Европе и Османской империи) нашли яркое выражение в программных речах царя и патриарха, исходивших от них официальных и неофициальных документах, титулах первых лиц государства и церкви, государственном гербе, регалиях, церемониях, литературных произведениях, фольклоре и изобразительном искусстве.

Успешные походы 1654-1655 гг. находились в резком контрасте с неудачами и бедствиями предшествующего времени, но в столь же близком соседстве с казанским походом Ивана IV 1552 г. и последовавшим завоеванием Астраханского ханства. В ноябре 1655 г. царь российский мог вступить в свою столицу триумфатором так же, как его предшественник ровно 103 года назад, после казанского похода. Пешком во главе когорт в Москву входил царь-цезарь Иван Грозный. Так же, пешком, вступал в столицу Алексей Михайлович. И тот, и другой – герой и царь в одном лице.

Стихотворцы (Алексей Онуфриев) славили Алексея Михайловича, сравнивая его с императором Константином. Помнил этого императора и сам Алексей Михайлович. На стамбульском саадаке, изготовленном по его заказу, было вышито по-гречески: «…Как некогда царь Константин, так и ныне князь Алексей да возвратится со славою победоносца!» (1) Имя римско-византийского императора осеняло деяния и первого российского царя: оно было даровано Ивану Грозному константинопольским патриархом Иоасафом в акте признания за московским монархом царского титула (2).

Тот же Иоасаф адресовал Ивану IV владение «Востоком, Западом и Океанскими пределы». Мистический пласт собственных вселенских притязаний Ивана Грозного замечательно раскрыт А.Л. Юргановым, показавшим, что первый русский царь, организуя опричное действо – «мистерию веры», добивался «полновластия как исполнитель воли Божьей по наказанию человеческого греха и утверждению истинного «благочестия» не только во спасение собственной души, но и тех грешников, которых он обрекал на смерть» (3). У Алексея Михайловича Восток, Запад и Север вошли в официальный титул. От полной вселенскости Алексея Михайловича отделяла лишь недостающая четверть света – Юг. Император Константин в своем титуле части света или всю Вселенную не указывал, но панегирики, адресованные ему, объявляли его «императором всей Вселенной». Вообще, отождествление Римской империи со Вселенной было одним из лейтмотивов панегирических школ Древнего Рима (4).

Вера в близость полного воплощения «Третьего Рима» в самодостаточном московском образце захватила самые широкие круги российского общества. В соответствии с этими настроениями в высших церковных кругах при участии царского двора накануне и в начале войны 1654-1667 гг. разрабатывается модернизированная концепция «Третьего Рима», нашедшая

свое концентрированное выражение в Летописном своде 1650 г. и Кормчей 1653 г. Идеи довизантийской древности Русского христианского государства, его права на византийское наследство, разделяемого с существующей греческой церковью – современным воплощением «Греческого царства», - ключевые для понимания сакральной основы внешней политики Москвы в третьей четверти XVII в. (5)

Середина предшествующего XVI ст. отмечена аналогичными разработками – Летописным сводом, позже получившим название Никоновского, «Летописцем начала царства» и «Степенной книгой» (6).

Ведущая фигура процесса модернизации основных идеологических постулатов Русского государства в 1650-х гг. – патриарх Никон. Его дальний предшественник – митрополит Макарий. Оба они выступили в качестве ведущих идейных вдохновителей основных военно-политических акций своего времени. Они же показали себя основными инициаторами (наряду с монархами) принципиальной модернизации титула главы государства. При Макарии великий князь превращается в царя, при Никоне в ряд географических компонентов титула вошли три страны света. С их именами и идеями следует связать также появление таких икон, как «Церковь воинствующая» в середине XVI ст., «Поклонение Кийскому кресту» (предстоящие император Константин, царь Алексей Михайлович, патриарх Никон) и «Отче наш» в третьей четверти XVII ст. В последней слова «да грядет царствие твое» воплощены в изображение облаченного в латы воина, на голове у него венец (нимба нет), а в правой руке скипетр; в обеих руках он сжимает концы верви, которой обвязаны поверженные враги. Царство Божие отождествляется здесь с царством некоего царя-воина.

Первый прорыв России к империи в середине XVI в. был недолгим. Столь же недолгим выглядит, на первый взгляд, и пробуждение империи в середине XVII в. Но поражения под Ригой, Конотопом и Чудновом не равны поражениям в Ливонской войне, они не отменяют способности России к активной внешней политике и закреплению за собой части территориальных приобретений. Одна из причин сохранения наступательного потенциала Москвы во второй половине XVII ст. – присутствие в ее имперской политике патернализма в отношении Украины, Калмыцких улусов, государственных образований Северного Кавказа и Северного Прикаспия, многих народов Севера и Сибири. И напротив, депрессивное состояние именно этого компонента в имперской программе Ивана Грозного (в частности, намерения и попытки насильственно обратить в христианство мусульманское население Казанского ханства) вкупе с масштабными репрессиями в отношении титульной нации обусловили наступление затяжного кризиса русского империализма во второй половине XVI ст. Д. Стремоухов отметил недостаточность патернализма и в политике Алексея Михайловича: «Хотя здесь и невозможно проследить дальнейшее развитие теории Третьего Рима, следует добавить, что, несмотря на ее вселенский характер, она возвеличивала собственно русское благочестие и подпитывала национальные чувства, проявляя, таким образом, тенденцию к национальному и религиозному партикуляризму. Этот московский партикуляризм, чуждый по отношению к украинским православным христианам и враждебный по отношению к православным христианам Греции, во второй половине XVII ст. более не отвечал потребностям русской политики. В этот период важно было привлечь на свою сторону православных в Киеве…» (7)

Патернализм все же в конечном итоге взял верх над московским партикуляризмом в Украине, поэтому именно там возникают первые образцы подлинно имперской культуры – панегирические произведения, адресованные главе империи, но созданные представителями курируемой нации (образец – традиция галльской панегирической школы III-IV вв. н.э.). В эпоху царя Алексея Михайловича эта линия в развитии украинской культуры представлена в первую очередь именем и деятельностью Лазаря Барановича, автора стихов и стихотворной пьесы «О святом Алексее человеке божием», связующих имя «человека божиего» с образом царя Алексея Михайловича и книги «Меч духовный». Пьеса и программа постановки по ней были отпечатаны в типографии Киево-Печерской лавры, а поставлена пьеса была усилиями учащихся и преподавателей Киево-Могилянской коллегии в 1674 г. в Киеве. Постановка была приурочена к походу Алексея Михайловича против турок и соответственно должна была послужить неким драматургическим прологом к предстоящей войне (8). Поэтому в заключительном акте пьесы Алексей божий человек обращается к царю Алексею с такими словами:

 

«Антихристом южь правым войну мати

И з оным ся натужнее мыслишь пасовати.

Пасуйся. Бог ти в помощь! Я при тебе стану

Яко при православном монарсе и пану» (9).

 

Второй источник воительного вдохновения царя (помимо образа и благословения божия человека) – император Константин, упоминаемый Барановичем в предисловии к пьесе (10).

Параллельно с киевской постановкой и в Москве была подготовлена и успешно прошла премьера пьесы «Темир-Аксаково действо», которая базировалась на переводе восточной повести о Темир-Аксаке (11). Герой пьесы полководец Темир-Аксак наносил поражение Баязиду, с потомками которого Россия с 1672 г. находилась в состоянии войны. Падишах Мухаммед IV, таким образом, получил серьезное предупреждение о намерениях России как из Киева, так и из Москвы. Правда, на театре военных действий дела пошли не столь успешно, как на сценических площадках, но Киев, как известно, удалось сохранить за Россией.

Тезоименитый Алексею Михайловичу святой, воплощение кротости и смирения, был в целом неудобным персонажем для инкорпорации его образа в официальную имперскую идеологию, но второе имя святого Алексей Римский искупало «недостатки» житийной биографии. Благодаря этому имени римская родословная царя и царства получила еще одно, отнюдь не лишнее, подтверждение. В 1659 г. в третьем издании популярнейшей в России книги «Пролог» наряду с посвящением царю Алексею Михайловичу впервые появляется подробное житие Алексея Римского в переводе Арсения Грека. Оно же было включено в самостоятельный сборник переводов Арсения «Анфологион».

Феномен империзма присутствовал не только в официальной идеологии русского общества XVI-XVII вв. Он отразился и в народном сознании. Сохранился большой комплекс памятников народной культуры, в которых прямо или косвенно отразилась поддержка военных походов, направленных на аннексию чужих территорий. Существовал также целый пласт культуры, где носителями откровенно выраженной экспансионистской идеи выступали сами низы российского общества, в первую очередь сибирское и донское казачество (12). Селенгинские казаки, в частности, вспоминают, как они

 

«Напущались на улусы на мунгальские.

По грехам над улусами учинилося,

А мунгалов в домах не годилося,

Они ездили за зверьми облавами.

Они тута казаки усмехаются…»

 

Существовал цикл песен, созданных в царствование Алексея Михайловича и посвященных его походам. Из них наиболее выразительны «Царь и бояре решают судьбу Смоленска», «А под славным было городом под Ригою» (13). Из песни солдат и других ратников под Смоленском лета 1654 г.:

 

«Посредь ли было Московского царства,

Середи было Российского государства,

Как у света у Архангела Михайлы,

У Ивана Великого в соборе…

Выходил наша надежа государь-царь

Алексей сударь Михайлович московский,

Становился государь на ровно место,

На все стороны он поклонился.

Что не золота труба да вострубила,

Не серебряная колечка звенела –

Зговорил наша надежа государь-царь

Алексей сударь Михайлович московский:

«Ай же вы мои князья-бояра!

Пособите государю думу думать,

Думу думать государю, не продумать:

А отдать ли мне-то город Смоленец?»»*

 

* Сюжет песни не соответствует реалиям походов царя Алексея Михайловича. Поход царя в 1654 г. под Смоленск, принадлежавший после Смутного времени (по Деулинскому перемирию 1618 г. и Поляновскому мирному договору 1634 г.) Речи Посполитой, завершился успешным взятием города. Можно предполагать, что сохранившийся текст песни является модификацией какого-то старого текста, созданного в период осады Смоленска королем Сигизмундом II в 1609-1611 гг. Возвращение Смоленска и других территорий, потерянных в период Смутного времени, в ходе русско-украинско-польской войны 1654-1686 гг. несло в себе явственный императив справедливости, но восстановление сюзеренитета на «отчинных» русских территориях шло в сопряжении с планами распространения сюзеренитета дома Романовых на территории, которые в течение нескольких столетий находились под рукой монархов Литвы, Польши и Швеции.

 

Рижская песня русского воинства родилась при менее благоприятных, чем смоленская, обстоятельствах. Поход под Ригу, находившейся под покровительством шведского короля, был неудачным, но отношение войска к этой неудаче довольно снисходительное. Песня диалогична, воины обращаются к царю с жалобой, они недовольны предстоящим отъездом государя в Москву, а царь отвечает и утешает:

 

«А под славным было городом под Ригою,

Что стоял царь-государь по три годы,

Еще бывшей Алексей царь Михайлович,

Изволил царь-государь наряжатися,

Наряжается царь-государь в каменну Москву.

…Говорили солдаты новобраные:

«А свет государь благоверный царь,

А и бывший Алексей царь Михайлович!

Ты изволишь наряжаться в каменну Москву,

Не оставь ты нас, бедных, под Ригою»».

 

Царь отвечает:

 

«А и детушки вы солдаты новобраные!

Не одним вам Рига та наскучила,

Когда Бог нас принесет в камену Москву,

А забудем бедность-нужу великую,

А и выставлю вам погребы царские,

Что с пивом, с вином, меды сладкие».

 

Из цикла военных песен, где главное действующее лицо не сам царь, а его слуга-военачальник, замечательна по своим литературным качествам песня «Гибель Семена Романовича Пожарского», в основе которой Конотопское сражение. Здесь главный противник русского войска татары, князь вызывает на бой татарина, побеждает его, но коварные татары берут его в плен.

Фрагменты:

 

«А издалеча-далеча из чиста поля,

Из того ли из раздолья широкого,

Кабы черные вороны табуном табунилися,

Собирались, съезжались

Калмыки с башкирцами,

Напущалися татарове

На полки государевы…

Злы татарове крымские,

Они злы да лукавые,

А металися грудою,

Полонили князя Пожарского,

Увезли ево во свои степи крымские

К самому хану крымскому».

 

Народная песня XVII ст. - продолжение традиции, которая очень мощно дает о себе знать в XVI ст. Более ранние песни, не только военные, не сохранились (широко известная, цитируемая в школьных учебниках «Песня о Щелкане», по обоснованному мнению А.Д. Седельникова, создана в период опричнины и в завуалированной форме обличает опричников и самого Ивана Грозного {14}). Первый известный цикл военных песен связан с походом Ивана Грозного на Казань. Очевидно, что Казанское взятие оказало особенное влияние на становление этого жанра. Из записей Адама Олеария мы знаем, что Иван Грозный, когда хотел повеселиться, приказывал петь песни о завоевании Казани и Астрахани. Фрагменты одной из таких песен:

 

«Ох вы гости, гости званые,

Гости званые, гости бранные,

Сказати ли вам, гости, про диковинку,

Про диковинку такую не про маленьку:

Еще как государь-царь Казань-город брал

…Татарки-казанки на стене стояли,

На стене они стояли, […] показали:

«Вот те, государь-царь, Казань-город взять!»

Государево сердечко рассердитовалось…»

 

Казанское взятие послужило поводом и для другой традиции народной культуры, в которой официальная идеология вполне комфортно уживается с народным мироощущением, с народными представлениями о политике. Два известнейших лубочных сюжета: «Кот Казанский» и «Мыши кота погребают», на мой взгляд, инициированы казанским взятием и последующим завоеванием Астраханского и Сибирского ханств.  Оба сюжета очень долго держались в искусстве и производстве лубка и пользовались чрезвычайной популярностью. Лубки с котом – феномен и атрибут массовой культуры, настоящие комиксы позднего средневековья и нового времени, отразившие в своем сатирическом зеркале не одно столетие истории России. Известно мнение Д.А. Ровинского и В.В. Стасова о том, что тема лубка «Мыши кота погребают» исчерпывается скрытым обличением тирании Петра I раскольниками и что этот лубок происходит из петровского времени (15). Единственный не умозрительный аргумент в пользу проводимой ими версии тот, что смерть кота на одном-двух лубках датируется четвергом и «шестопятым числом» (Петр I, как полагают Ровинский и Стасов, умер в четверг с  пятого на шестое января). Но император умер 28 января 1725 г., а датировка различных «событий» или «документов» четвергом, приходящимся на «шестопятое» число – характерная черта русского устного и письменного фольклора; в частности, некоторые списки «Калязинской челобитной» заканчиваются именно этой датировкой (16). Ни один из лубков с погребением кота не содержит однозначно истолковываемого намека на Петра; в частности, ни один из них не содержит какого-либо указания на европейскую «родословную» кота, хотя намек на Петра через «голландский» ум кота или «немецкий разум» более естественен, чем через татарские аллюзии. (Многие ли из современников Петра помнили о татарской составляющей его происхождения – от мурзы Нарыша, если это запамятовали даже поздние просвещенные исследователи Ровинский и Стасов?) Императора легче было бы признать в «портретном» изображении пушистого красавца кота с недобрым оскалом и выпущенными когтями, но все легенды «портрета» настаивают на том, что перед зрителем обобщенный портрет татарина, символ трех покоренных татарских ханств (Казанского, Астраханского и Сибирского): «кот казанской, а ум астраханской, разум сибирской, славно жил, слатко ел, слапко бздел». Мыши хоронят именно этого кота: легенды, аттестующие покойника, полностью повторяют  легенды портрета с незначительными добавлениями (к примеру, в одном из вариантов после «разума сибирского» следует «ус с уса терскава») (17). Кот – главный герой лубка, но не единственный татарин, его сопровождают «татарской поп, безграматенай колотило» (18) и «Чурилка-сурнач, в сурну играет, а ладу не знает». У того и другого есть по спутнику из титульной нации: у «попа» - «мышка-пономаришка, тянет табачишка» (19), у Чурилки-сурнача – Вави[л]ко веселый, который «в волынку играет, песни напевает, кота поминает» (20). Сани тащат Дорошка с Ерошкой да «мыши с Рязани, прозванием Макары, лямками кота тянут, себе натсадно, а женам на белила» (21). Их сопровождают подкопенная мышь (без имени) , Утренька «з Дону, из убогова дому», «мышка-казначейка, мышь-пирожница», две мыши, несущие «доброва питья», мышь, бьющий в бубен, «старая мышь-блудница, прокурница». Замыкает процессию идущий за санями Емелька-гробыляк с Покровки (22).

 

                                                                 ***

 

Дорошка да Ерошка, да иные мыши того же роду-племени хоронят татарские царства, Россия же окончательно побеждает их – через смех над котом-татарином. Ненависти к татарину нет, похороны больше напоминают карнавальное шествие, связанный «по рукам и ногам» кот спит, в зубах у него зажата мышка (23). Хоронят царства, а татарин жив. Правда, он ладу не знает, но Вавилко, тем не менее, на волынке играет в дуэте с ним. С татарином трудно, а без татарина нельзя, без него «народ неполный». Мыши веселятся, кот спит, орел, приободренный победами Алексея Михайловича, непоколебимо смотрит на Запад и на Восток.

 

Сноски и примечания

 

  1. Левыкин А.К. Воинские церемонии и регалии русских царей. М., 1997. С. 75.
  2. Гудзяк Б.Православнi мандрiвники XVI столiття на шляху с Османскої iмперiї до схiднослов̓янских земель // Mappa mundi. Збiрник наукових праць на пошану Ярослава Дашкевича з нагоди його 70-рiччя. Львiв-Київ-Нью-Йорк, 1996. С. 223.
  3. Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998. С. 356-404.
  4. См. об этом: Шабата И.Ю. Славься, император! Латинские панегирики от Диоклетиана до Феодосия. М., 1997. С. 62-65.
  5. О сосуществовании идей «Ромейского» и «Греческого» царств в мифологии «Третьего Рима» в середине XVII ст. см.: Синицына Н.В. Третий рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции. М., 1998. С. 305-322, 332; Юрганов А.Л. указ. соч. С. 346-349, 420-424.
  6. О политической детерминированности и политическом содержании концепции «Третьего Рима» на начальных этапах ее развития см.: Стремоухов Д. Москва – Третий Рим: источники доктрины // Из истории русской культуры. Т. II. Кн. 1. Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 425-441; Юрганов А.Л. Указ. соч. С. 343-345.
  7. Стремоухов Д. Указ. соч. С. 440.
  8. См. об этом: Литературный сборник XVII в. Пролог. М., 1978. С. 101 (наблюдение Л.И. Сазоновой).
  9. Там же. С. 104.
  10.  Там же.
  11.  Энциклопедия литературных произведений. М., 1998. С. 585.
  12.  Из этого ряда: «Терские казаки и Иван Грозный», «Поход селенгинских казаков», «Казаки обороняют Даурский острог» (Русская историческая песня. Л., 1987. С. 98, 141-147)
  13.  Там же. С. 148-155.
  14.  Седельников А.Д. Песня о Щелкане и близкие к ней по происхождению // Из истории русской культуры… С. 739-753.
  15.  Стасов В.В. Разбор сочинения Д.А. Ровинского Русские народные картинки. СПб. 1881. С. 9-15.
  16.  См. об этом: русская демократическая сатира. М., 1977. С. 199 (комментарий В.П. Адриановой Перетц к «Калязинской челобитной»).
  17.  О вероятных аллюзиях, связанных с персоной Петра I, в изобразительном языке лубка «Кот Казанский» см. в посте «Кот Казанский: татарин и царь».
  18.  «Без грамоты поп Колотило с Покровки» (но не татарин) известен по «Калязинской челобитной», прозвище Колотило связано с упоминаемой во втором случае Покровкой: у церкви Покрова Богородицы в Москве собирались безместные попы, которые, бывало, затевали драки (колотили друг друга) и чинили иные «бесчинства великие» (Русская демократическая… С. 72, 203).
  19.  В «Калязинской челобитной» в паре с Колотилой упоминается подьячий Сулим (татарин?); поп Колотило и подьячий Сулим – «лучшие бражники» России в XVII ст., именно они «научали» калязинских монахов изощренному пьянству (Русская демократическая… С. 72, 203).
  20.  Вавилко веселый, вероятно, связан родством с Вавилой, подавшимся из крестьян в скоморохи, героем былины «Вавило и скоморохи». Другой литературный скоморох Вавила «из города Тарса» известен тем, что оставил скоморошество ради монашества, но до ухода в монастырь имел двух жен (мусульманин?). О двух последних Вавилах см.: Лихачев Д.С. Возможный случай скрытой полемики фольклорного произведения с книжным // Исследования по древнерусской литературе. М., 1986. С. 378.
  21.  Кот Казанский – не единственный персонаж, кого русский фольклор XVII в. поместил на сани. С ним по этому признаку роднится Ерш из «Повести о Ерше Ершовиче», которого некий Денис «звалил на санки да поволок вниз». Смерть постигла Ерша уже после перевоза. Не исключено, что Кота с лубка именно в подражание Ершу перевозили живым (спящим или притворяющимся спящим). Шанс остаться в живых после перевоза у него был выше, нежели у Ерша, сваренного и съеденного мужиками с побережья Ростовского озера (о Ерше см.: Русская демократическая… С. 14).
  22.  Емелька-гробыляк происходит оттуда же, откуда происходит прототип «татарского попа». Надо полагать, на Покровке наряду    с безместными попами, предлагавшими населению свои услуги по совершению треб, отпеванию в том числе, присутствовали могильщики-«гробыляки». Лопата за спиной «татарского попа» с лубка подсказывает, что безместные попы с Покровки не чурались черной работы на похоронах. Такая же лопата у Емельки.
  23.  Спящий казанский кот очень схож со своими французскими собратьями из сказки Ш. Перро «Кот в сапогах» и басни Лафонтена «Кот и старая Крыса», умевшими притворяться мертвыми (см., кроме сказки и басни: Энциклопедия литературных героев. М., 1997. С. 215; Энциклопедия литературных героев. Возрождение. Барокко. Классицизм. М., 1998. С. 199).

 

Текст впервые был опубликован в сб. Украина и соседние государства в XVII веке / Материалы международной конференции. Спб., 2004. С. 145-159. В ЖЖ публикуется с незначительными поправками стилистического свойства, включена сноска № 17 (фрагмент текста, к которому относится сноска, оставлен без изменения).


Comments Disabled:

Comments have been disabled for this post.

?

Log in

No account? Create an account