January 29th, 2011

О чем писали крымские ханы и принцы царям московским

 



Из альбома: Сагит Фаизов Тугра и Вселенная. Мохаббат-наме и шерт-наме крымских ханов и принцев в орнаментальном, сакральном и дипломатическом контекстах. Бахчисарай - Москва. 2002.

  

  О чем писали крымские ханы и принцы царям московским

 

     Самая ранняя из публикуемых в нашем альбоме грамот – мохаббат-наме хана Гази-Гирея 1594 г., самая поздняя – мохаббат-наме Мурад-Гирея 1682 г. В почти вековом промежутке между этими двумя датами Крымский юрт и Российское государство прошли сложный, зигзагообразный и насыщенный неординарными процессами путь политического развития. Оба государства пережили за это время несколько периодов интенсивного освоения исторического времени. Крым: в 1623 – 1628 гг. он сделал единственную и вполне удачную вначале попытку вооруженным путем добиться независимости от османов, в 1648 – 1653 гг. оказал исключительное положительное влияние на борьбу Украины за свою независимость, обеспечив своей конницей все крупные победы объединенной татарско-украинской армии, в 1654 – 1656, 1657 – 1670, 1672 – 1681 гг. провел при поддержке Османской империи несколько войн с Россией, добиваясь сохранения Украины в сфере османско-крымского влияния, в 1656 – 1657 гг. в союзе с Россией участвовал в войне против Швеции, в 1681 г. заключил с Россией Бахчисарайский мирный договор, по которому к России отошла Правобережная Украина и г. Киев. Россия: в 1598 – 1605 гг. она пережила правление Бориса Годунова, отмеченное нарастанием социальной нестабильности в стране, на 1604 – 1612 гг. приходится «Смутное время», отмеченное сменой самозванцев на российском престоле, крайней социально-политической нестабильностью и вторжением Речи Посполитой и Швеции в пределы cтраны, в 1632 – 1634 гг. Россия провела безуспешную войну с Речью Посполитой за возвращение Смоленска (Крым находился в союзе с Речью Посполитой), в 1637 – 1642 гг. Москва поддержала  донских казаков, захвативших турецкую крепость Азов (Крым с заметной сдержанностью помогал Османской империи), в 1654 – 1656, 1657 – 1667 гг. Россия воевала одновременно против Речи Посполитой, Османской империи и Крымского юрта за сохранение под своим сюзеренитетом Украины, вошедшей в ее состав в 1654 г., в 1672 – 1681 гг. она и левобережное украинское казачество вели вооруженную борьбу на берегах Днепра против объединенных сил Османской империи, Крымского юрта и правобережного казачества, перешедшего в 1666 г. под руку османского падишаха.

Разворачиваешь лист, другой,
а дальше на столе
уцелевшая простыня-эпоха
в несколько столетий.

                           Исмет Шейх-задэ

     Все эти и многие другие процессы и события отразились в череде текстов мохаббат-наме и служили либо прологом, либо эпилогом к шерт-наме. Отражение, естественно, не было нейтрально-рефлексивным. За каждым посланием из крымских канцелярий стояли текущие и долгосрочные интересы юрта, едва ли не каждое из них было продиктовано необходимостью достижения одной или нескольких конъюнктурно понимаемых целей. Столь дорогая сердцу современного историка информативность, известительная правдивость этих документов тогда, триста и более лет назад, в понимании их коллективных авторов находилась на втором плане. На первом было то, ради чего создавались эти документы: продление и упрочение мира, если был мир, завершение войны, если была война, поиск союзников, как для мира, так и для войны, обеспечение широкого круга краткосрочных и долгосрочных интересов юрта на международной арене. Протокол и лексика мохаббат-наме, а также то, о чем говорилось, и то, о чем не говорилось в них, художественная репрезентативность посланий – все было подчинено задачам дипломатического воздействия на адресата. Просьбы, повеления, предложения и советы, заключенные в мохаббат-наме – суть сгустки интенсивно пульсировавшего информационного обмена между Крымом и Россией. (В течение только одного года из крымских резиденций в Москву прибывало пять-шесть дипломатических миссий и столько же прибывало из Москвы в Крым; с любым другим государством Крым и Россия переписывались, обменивались гонцами, посланниками и послами  намного реже, нежели друг с другом.)
     В шерт-наме закреплялись результаты дипломатических, военных и военно-политических акций, успех которых не в последнюю очередь зависел от эффективности переписки двух правительств. Если Москва не соглашалась с крымским вариантом договора  (чем, собственно, и являлся текст шерт-наме до признания его российским монархом), тогда следовали дополнительные обмены дипломатическими миссиями, следовал  новый раунд переговоров. На аудиенциях глав государств в Бахчисарае и Москве для послов обеих сторон зачитывались все новые и новые аргументы из срочно отправленных в соседнюю столицу посланий. «Братская» переписка двух правительств могла дополняться демонстрацией силы, локальными походами на приграничные территории друг друга, внедрением ложной информации в каналы сообщений, активизацией каналов замаскированного сбора информации о противной стороне, сочинением мистификаций, увеличением, уменьшением или временным прекращением выплаты поминков, насилиями над дипломатическими представителями, попытками подкупа должностных лиц.
     Тексты мохаббат-наме и шерт-наме XVII cтолетия, взятые отдельно или во всей своей совокупности, могут дать объемное и многоцветное представление о событиях, которые предшествовали их созданию, о политических и иных реалиях, в контексте которых они создавались, о процессах, инициированных или завершенных ими. Естественно, что они воспринимаются нами в контексте времени, сопровождавшего их рождение. Но эти оживленные рукой каллиграфа листы несут в своем облике отпечаток большого времени, большего, чем век семнадцатый. То, как сложены слова на листах крымских канцелярий, и то, какие это слова, и то, какие сквозные сюжеты проходят через всю переписку и все договора Бахчисарая и Москвы, предопределено предшествующими веками: шестнадцатым, пятнадцатым, в двух-трех элементах отзываются века четырнадцатый и тринадцатый. Нисхождение по хронологической лестнице смыслов слов ведет еще дальше в глубину времени. О некоторых влияниях Большого Времени (их уместно назвать и параметрами Большого Времени) уже говорилось выше. Слова и формулы богословий, тугра и «сюземез», титулы первых лиц, формулы объявлений, нарративных, волеизъявительных, предупредительных позиций и заключительный протокол - все восходит к источникам, предпосылкам и образцам, сложившимся на разных отрезках Большого Времени. К ним же восходит сквозная тема всех посланий и шерт-наме – выплата поминков-«тиеш»а* российской стороной**.

    

* Генезис термина «тиеш» (в транслитерации Посольского приказа «тыш», букв.: «положенное», «полагающееся»), вероятно, восходит к словосочетаниям «тиеш булек» = «полагающиеся подарки», «тиеш хазина» = «полагающаяся казна». 

** Далее в тексте альбома следует краткое изложение развития даннической составляющей крымско-русских отношений за указанный период, опирающееся на ранее опубликованную статью: Фаизов С.Ф. Поминки-«тыш» в контексте взаимоотношений Руси-России с Золотой Ордой и Крымским юртом (К вопросу о типологии связей) // Отечественные архивы. 1994. 3. С. 49 – 55. Текст статьи см. в посте «Поминки-«тыш»».

 Изображение обложки извлечено из: http://kirimtatar.com/Chronics/tugrabook.html

 

О чем писали крымские ханы и принцы царям московским (параграф из альбома)

Язык посланий и договоров крымских ханов и принцев



Из альбома: Сагит Фаизов Тугра и Вселенная. Мохаббат-наме и шерт-наме крымских ханов и принцев в орнаментальном, сакральном и дипломатическом контекстах. Бахчисарай – Москва. 2002. 


  

  Язык посланий и договоров крымских ханов и принцев
 

     Письменные памятники Крымского юрта демонстрируют необычную языковую ситуацию: здесь помимо различения двух основных диалектов, прибрежного татарского и кипчакско-половецкого, и нескольких других, различали, по меньшей мере, три литературных языка, османcкий, османизированный татарский и кипчакско-половецкий (степной). Официальная переписка канцелярий хана и принцев с канцеляриями правительств соседних стран велась на языке, близком к кипчакскому и находящемся в явном родстве с языком документов Золотой Орды и Джагатайского улуса. Из языков, находившихся тогда, в XVII в., в живой практике внутриэтнического общения, к лингвосубстанции грамот крымских ханов и принцев был близок более остальных, пожалуй, ногайский.

Вот сквозь паузу столетий
пальцы отразились в золотой линии,
там они кажутся чище,
там золото выражено не в граммах, а в словах,
чернила блестят кромешной глубиной,
глянец бумаги еще помнит хрусталь полировального яйца.

                                                  Исмет Шейх-задэ

     При явном доминировании кипчакских слов и кипчакско-половецкой морфологии, в текстах мохаббат-наме и шерт-наме представлены огузские, персидские, арабские и русские включения. Огузская, персидская и русская лексика инкорпорирована отдельными словами. Из огузских чаще встречаются: «бен» = «я», «чок» = «много», «кенди» = «сам». При помощи персидской лексики обозначаются дни недели, из других слов и словосочетаний наиболее часты: «падишах», «панах» = «прибежище», «пайан» = «конец», «пейман» = «договор», «дуст» = «друг», «дошман» = «враг», «сипах» = «дворянин», «сепареш» = «наказ»,  «заде» = сын», «зиян» = “вред», «руи замин» = «лицо земли», «наме» = «письмо».). Арабская лексика присутствует как в рассеянном виде, так и в блоках (кратких и развернутых богословиях, восхвалениях в адрес пророка Мухаммеда, пожеланиях и восхвалениях в адрес светских иерархов, заключительных благопожеланиях, датировке и указании места написания). Иллюстративные цитаты арабоязычных формул из различных разделов протокола были приведены выше. Из отдельных арабских слов наиболее предпочтительными для крымских хаттатов были: “адам” = ”человек”, “аввал” = ”ранее”, “хадимат” = ”служба”,  “хазина” = ”казна”, “хилгать” = ”награда”, “риджа” = ”просьба”,  “шерт-[наме]” = ”договор” , “тараф” = ”сторона”, ”забыт” = ”удерживание”, “подчинение”, ”зарар” = ”вред”, “гахед” = ”договор”, “мохаббат-[наме]” = ”письмо с любовью”,  “накыз” = ”нарушение”,  “нам” = ”имя”, “имин” = ”безопасный”, ”надежный”, «джаниб» = «сторона», «имкадар» = «высокочтимый».
     Русских слов немного, но время от времени крымские хаттаты считали уместным демонстрировать свою осведомленность в языке северного соседа при помощи включения в свои тексты русских названий месяцев, употребления понятия «спас» в богословских разделах грамот, «христиане» - в инскрипции царя, «ворота» – для обозначения постоялого двора крымского посольства, «акольничий», «истряпчилар» - для обозначения должностей подданных русского царя. Многие слова тюркского, арабо-тюркского, персидско-тюркского происхождения, употреблявшиеся хаттатами, присуствовали в то время в обоих языках. Из этого ряда «алтын» = «алтын», «арбачи» = «арбачей» (возница), «башлык» = «башлык», «бастау» = «постав» ( длинный отрез ткани), «гамаюн» = «гамаюн», «ди» = «де», «йорт» = «юрт» (царство, государство), «казак» = «казак», «каравыл» = «караул», «курешу» = «корешоваться» (встречаться), «кырым» = «кремль», «мирза» = «мурза», «урда» = «орда», «султан» = «салтан», «телмач» = «толмач»,  «улус» = «улус», «хазиначы» = «казначей», «шайка» («чайка») = «шайка» («чайка»), «язуче» = «язычей» (писец).
     Отдельные образцы древнетюркской лексики были отмечены выше. Иные: «уг» = «дом», «земля», «кеч» = «долго», «поздно», «къорга» = «ограда», «кюстермак» = «обижать», «ий» = «следовать».
     Из множества стилистических особенностей мохаббат-наме и шерт-наме особенно примечательны следующие: частое использование приемов рифмованной прозы («саджгы»), написание значительных отрезков текста большими предложениями-периодами с нанизыванием друг на друга деепричастных оборотов – формул действия (в мохаббат-наме), что перекликается с вихреобразным развитием мелодии в «хайтарме»*, частое употребление фразеологизмов, обязательное употребление формул восхваления и репрезентации в адрес османского и крымского  государств и государственных институтов, османских и крымских должностных лиц, за исключением разве что гонцов, частое использование формул дипломатической вежливости (преимущественно в мохаббат-наме) и риторических оборотов. 

* «Хайтарма» - популярнейшие мелодия и танец в крымскотатарской народной музыке. 

     Образец риторического оборота: “Мохаббат ве маудатыгыз,и харыз итдегездин хатер шарифымыз хуш улыб, мохаббат ве маудутымыз азгаф ве мозагаф улмышдыр, ве маудатыгыз дарун шаханымызда джайгир улыб…” = ” Когда укрепите любовь Вашу и дружеское расположение, ожидание Нашего величества будет вполне удовлетворено,  любовь и дружеское расположение Наше в повторении  многократны будут и дружеское расположение Ваше в сердце Нашего величества место найдет…” (1).  

 

1. Вельяминов-Зернов В.В., Фаизханов Х. Материалы для истории Крымского ханства. СПб., 1864. С. 450.

 Изображение обложки извлечено из: http://kirimtatar.com/Chronics/tugrabook.html

Язык посланий и договоров (параграф из альбома)

 

Тугра - восточный герб России



Из альбома: Сагит Фаизов Тугра и Вселенная. Мохаббат-наме и шерт-наме крымских ханов и принцев в орнаментальном, сакральном и дипломатическом контекстах. Бахчисарай – Москва. 2002.

 

 

Тугра - восточный герб России 


     До недавнего времени традиционное представление о российском государственном гербе было связано с образом двуглавого орла, безраздельно господствовавшего на геральдическом Олимпе российского государства. Такое представление было существенном образом скорректировано в течение последних десяти лет (1). Сегодня можно твердо утверждать, что у орла в течение долгого времени, по меньшей мере, на протяжении XVII ст., была геральдическая сестра - тугра, употреблявшаяся в дипломатическом обиходе и представлявшая российских самодержцев на их грамотах монархам и властителям восточных стран.
      Происхождение свое она вела оттуда же. После обретения фактической независимости от Золотой Орды в конце XVI cт. российские великие князья и цари вели спорадическую переписку с Османской империей и интенсивную – с Крымским юртом. Переписка была столь долгой, а очарование тугр столь сильным, что и в Москве было решено создать аналогичный знак для удостоверения и украшения грамот, отправляемых в  страны, которые ныне именуются восточными. Когда это произошло, сказать трудно; первая из сохранившихся российских тугр относится к 1620 г., к времени царствования Михаила Федоровича.
     География адресатов, получавших “тугровые” грамоты российских государей, была обширной: это шахи Персии и падишахи империи Великих Моголов в Индии, ханы и принцы Крыма, Алтын-ханы Монголии, ханы Хивы и Бухары, тайши калмыцких улусов. С  российскими туграми были знакомы северокавказские и азербайджанские владетели - ханы и князья. Но к падишахам Османской империи, родоначальникам тугровой геральдики, грамот с туграми не отправляли, послания к ним украшались растительным золотым узором  с тремя десятиконечными звездами. Объяснение этому довольно простое: Турция была единственной восточной страной, чьи государи в XVII  столетии получали от российских самодержцев послания на русском языке. Тугры же, основанные на арабо-тюркской каллиграфической системе, имели соответствующие словесные формулы и не вписывались в русские тексты.
     На грамотах из Москвы тугра заняла то же - ключевое - место, какое ей принадлежало на османских, египетских и крымских грамотах: над первой строкой текста послания, в середине листа. Сравнительно крупное, сияющее золотом изображение тугры стало впечатляющей доминантой всего художественного пространства царских грамот.
     Изобразительное решение российской тугры отличалается от графического канона основного, крымского, и дальнего ,османского, прототипов. Вместо трех она обрела пять знамен, уменьшилась и почти исчезла пирамидальность нижней части корпуса.(Не исключено, что пятизнаменный канон был создан кремлевскими золотописцами, чтобы избежать отождествления их знака со словом “аллах”, каллиграфия которого силуэтно  близка к крымским туграм.) Особое сходство между российской и крымской туграми объясняется большей интенсивностью переписки Москвы и Бахчисарая и несравненно большей известностью в Москве крымской тугры, нежели османской. Помимо отсутствия двух крупных завитков слева от корпуса знака российскую и крымскую тугры сближает один и тот же параболический изгиб шлейфа - тоже слева от корпуса.
    Российская тугра должна была производить самое выгодное впечатление на адресатов русского царя. Увеличение количества вертикалей-знамен не сделало ее более тяжелой в сравнении с прототипами. Особенной легкостью и законченностью силуэта отличается тугра с грамоты царя Михаила Федоровича крымскому калге Ислам-Гирею, в которой было найдено оптимальное соотношение между линией и окололинейным пространством, достигнуто резонирующее сопряжение звучащих как музыкальный аккорд линий. Над изящно изогнутой “ладьей” буквы “би” вознесены “алифы” и “лямы” - древки ордынских знамен, хвосты которых гибкой волной идут вниз. Их мощная ниспадающая энергия растворяется в плавном изгибе роскошного шлейфа (буквы “нун”) слева от корпуса тугры.
      Позже тугра приобрела более статичный, степенный облик, но не утратила своего изящества.

Писать справа налево сложнее,
чем вспоминать забытое.
Еще сложнее не замечать очевидного;
трудно днем ощущать лунный свет,
а ночью прятаться от зноя.
                                Исмет Шейх-задэ

    В основе изобразительного решения российской тугры лежит творческий метод, характерный для тугровой графики мастеров-хаттатов Османской империи и Крымского ханства и предполагающий сочетание образности арабо-тюркской каллиграфии и предметного изобразительного языка.При этом предметная образность достигалась сугубо каллиграфическими средствами: вытягиванием вертикалей букв над строкой. Хвосты знамен здесь являются лишними со строго каллиграфической точки зрения, но сочетание их с остальными элементами знака безупречно и не разрушает каллиграфической природы тугры. Знамена с конскими хвостами и длинный шлейф тугры вызывают в памяти бесконечную цепь предметных ассоциативных связей, воспоминаний, уходящих в древние кочевые культуры.  
      Но что прочитывали иранский шах или император Великих Моголов в адресованном им знаке московского царя, какой словесный ряд прятался за гордыми знаменами российской тугры?
      Отнюдь не тот же, что в османских или крымских. Оно не указывало имени и титула владельца тугры, а заключало в себе древнюю арабскую богословскую формулу “Би-инайати Рабби-л-аламин” (“Милостью владыки миров”). Одно из коранических имен аллаха не только возвещало близость России к цивилизациям Востока, но и символизировало эту близость.



     Тугра российских самодержцев являла миру совсем иной образ государства российского, нежели величественный двуглавый орел, изображение которого тоже сопровождало все восточные грамоты московского правительства (2). Две  эмблемы составляли как бы парадную свиту посольской грамоты и великолепно дополняли друг друга. Большая или средняя государственная печать с орлом красовалась на внешней стороне грамоты - тугра находилась на внутренней стороне послания, орел воплощал величие российской державы - тугра напоминала о близости этой державы миру Востока, орел охранял и символизировал неприкосновенность послания московского царя - стремительный взлет вертикалей тугры предвосхищал праздничное шествие его торжественных строк: “Тенри табарик ве тагалинен рахими ве инайети берлен...” = “Бога благословенного и всевышнего милостью и благодатью...”.

 

 

Сноски и примечания

          

 1. Уникальный случай изображения тугры царя Николая I на подорожной грамоте описан польским историком З. Абрахамовичем: Abrahamowicz Z. La tughra ottomane de l, еmpereur de Russie // Turcica.1976. Т. VIII/1. P. 231 – 245. Тугры российских самодержцев XVII ст., оставшиеся неизвестными З. Абрахамовичу, впервые описаны С. Фаизовым в 1991 г.: Фаизов С.Ф. Восточный герб России? // Столица. 1991. 38. С. 42.

 2. Происхождение российского двуглавого орла, безусловно, связано с золотордынскими геральдическими традициями. Изображение этой мифической птицы украшало ходившие на Руси в XIVXV вв. золотоордынские монеты и, соответственно, ассоциировалось в общественном сознании с ханской («царской») властью. Завоевание фактической независимости Русью в конце XIV в. положило начало постепенному освоению московскими великими князьями статуса независимого государя (царя), что сопровождалось переносом в российский канцелярский и внеканцелярский протокол, государственную атрибутику символов и протокольных форм, практиковавшихся в бывшей метрополии – Сарае. Наиболее понятным для народа символом обретенного князьями нового статуса (статуса равных царям государей) в конце XV в. и был двуглавый орел, переселившийся с золотордынских монет на печать великого князя. Об ордынских монетах с изображением двуглавого орла см.: Орешников А.В. Древнейшее русское изображение двуглавого орла // Труды Московского нумизматического общества. М., 1899. Т. 2. Вып. 1. С. 13 – 14; Фасмер Р. О двух золотоордынских монетах // Записки Коллегии востоковедов при Азиатском музее АН СССР. Л., 1927. Т. II. С. 111 – 112. «Тоже сопровождало…»: изображением орла (основным российским гербом) запечатывали послания, адресованные восточным монархам.

 

Изображения: тугра Иоанна и Петра Алексеевичей на мохаббат-наме 1695 г. к хивинскому хану Аран-Багатырю

                      государственная печать под кустодией на обратной стороне того же мохаббат-наме (силуэт печати проступает на правом поле м.-н.)

 

                Тугра - восточный герб России (параграф из альбома)

 

 

Тугры османских падишахов



Из альбома: Сагит Фаизов Тугра и Вселенная. Мохаббат-наме и шерт-наме крымских ханов и принцев в орнаментальном, сакральном и дипломатическом контекстах. Бахчисарай – Москва. 2002.


 
  

Тугры османских падишахов

 

     Османская тугра, родоначальница крымских, российских и мамлюкских, ведет свое происхождение, если верить популярной версии, от изображения птицы, предположительно орла, которая являлась гербом огузских хаканов. По другой версии, известная сегодня конструктивная  схема тугры имеет своим источником контур кисти руки бея Орхана, который, будучи, неграмотным, заверял свои грамоты бесписьменным прикладыванием руки. (Что маловероятно: сохранившиеся изображения знаки бея Орхана 1324 и 1348 гг. имеют очень мало сходства с кистью руки {1}.) Рисунок тугры тогда едва-едва отделился от “материнского лона” каллиграфии. Каждая буква прописана с наивной четкостью, имеет свою нишу в лексическом поле знака и легко прочитывается. Однако черты знаковости уже проступают в каллиграфическом облике геральдического младенца: уже есть три вертикали с короткими хвостиками знамен, слева от знамен вытянулись три завитка, еще не пересекающие основание знамен движением вправо. Строк в знаке всего две, но расположены они, как и полагается в тугре, в обратном порядке: первая строка внизу, вторая наверху.
     Лексика первых тугр очень коротка: “Орхан ибн Осман”. При Баязиде I в конце ХIV - нач.ХV ст. к имени отца прибавляется титул “хан”, в эпоху Мурада II (первая пол. ХV ст.) появилсмя эпитет “музаффар даима” (“неизменный победитель”), а при Сулеймане Великолепном (сер. XVI ст.) формирование лексического ряда тугры завершилось включением в него титула “шах”: “Сулейман-шах, ибн Селим-шах, хан, ель-музаффар даима” (2).
     Развитие изобразительного канона тугры после бея Орхана шло по нескольким направлениям. Из трех завитков один исчез, и долгое время лишь два завитка красовались слева от корпуса знака, образуя подковообразный овал. Известный по крымским и российским туграм шлейф слева от корпуса в османских дал росток сто лет спустя, при Мураде II, в связи с появлением формулы “музаффар даима” (как продолжение буквы “ра” в конце первого слова). Завитки, образовавшие к тому времени подковообразный овал, пересекли корпус знака у основания знамен. Свою классическую форму османская тугра приобрела в эпоху Сулеймана Великолепного, став ярким свидетельством и символом расцвета империи. Именно в знаках Сулеймана вертикали-знамена начинают в три-четыре раза превосходить высоту номинативного узла, тогда еще не имевшего завершенной пирамидальной формы, а завитки уже не подковообразно, а по эллипсу охватывают грандиозное по величине пространство. Вероятно, при Сулеймане Великолепном впервые хвосты знамен стали огибать древки не только слева, но и справа, что придало динамизм и графическую завершенность взаимоотношениям хвостов с древками-вертикалями. В туграх Селима II и Мурада III, ближайших преемниках Сулеймана, завершился процесс трансформации номинативного узла в пирамиду. Образцы трехзнаменных османских гербов XVII - нач. XVIII ст. демонстрируют тот же уровень графической выразительности, который был достигнут в XVI cт. Позже становится заметной большая витиеватость рисунка в пирамиде, вместо прежнего взаимного пересечения линий широко используется эффект переплетения.
     Примерно с середины ХV ст. тугра исполнялась в цвете. Сохранилась, в частности, золотая тугра Мехмеда Фатиха, оттененная синим кобальтом. Позже, в эпоху Сулеймана Великолепного, излюбленным цветовым альянсом становится сочетание золотого с голубым. В ХVII - ХVIII ст.  будет доминировать золотая линия без контура или с едва заметным черным контуром.
     Время Сулеймана Великолепного и его ближайших преемников оставило лучшие образцы орнаментального окружения тугровых грамот. Золотисто-голубой дуэт линий тугры  блистательно смотрелся  на фоне симфонической феерии орнаментального убранства. Ненавязчиво закрученные бисерные спирали, волнистые стебельки и тающие “китайские” облака голубого, зеленого и мерцающе-красного многоцветья на грамотах середины и второй половины ХVI ст. обозначили вершину колористической и композиционной изысканности в османской тугровой графике.
     Тогда же орнаментальный эскорт османских тугр стал возвышаться над контурами знака и приобрел характерную для классических османских грамот форму восходящего воздушного потока, “поднимавшего” ввысь многоцветье земли. Восхождение земных красот к небесам на османских грамотах не исчерпывается  метафоричностью поэтического свойства. Тонко разработанный изобразительный эффект имел глубоко символический подтекст. Цветы османских мастеров - лишь иносказание, указующее на существование хрупкого, прозрачного и самого прочного моста, соединяющего землю и небо.

 

                                                                                  * * *

 

     История тугры началась и завершилась в Турции. За время ее семисотлетнего существования она успела привиться в других странах и оставить яркий след в их духовной культуре. Два с половиной столетия она находилась в лоне крымско-татарской культуры и государственности. Она испытала мощное преобразующее влияние творческого гения крымскотатарского народа, обрела особый, легко узнаваемый «татарский» облик, инициировала мощный взлет национальной парадно-канцелярской графики, высшим достижением которой стала отмеченная  рафинированным орнаментом модель Вселенной. Как культурно-исторический феномен тугра вошла в тот ряд художественных уникумов, который включает в себя собор Василия Блаженного в Москве, Айя-Софию в Стамбуле, “Железные врата” ханского дворца в Бахчисарае и который наиболее емко отражает интеграционную природу средневековых и современных национальных искусств. В своей физической ипостаси тугра бесконечно мала в сравнении с грандиозными соборами, но концентрация творческой энергии, сосредоточенной в ней, вполне сопоставима с идейно-эмоциональной мощью любого внешне более масштабного духовного явления. Живое прикосновение руки художника к бумаге навсегда закрепило на протокольно оформленных листах необъятный мир чувствований, веры и любви. Трепетный, но эмоционально застенчивый, полузакрытый для непосвященных мир тугровых грамот сокрывает неиссякаемый запас эстетической радости для всех людей независимо от их вероисповедания и этнической принадлежности.
     Трехзнаменные знаки и связанные с ними разнообразные орнаменты крымских грамот являются уникальным свидетельством высокой художественной культуры крымскотатарского народа в средние века и в начале нового времени. Они так же, как поэзия Бора Гази-Гирея, Богадыр-Гирея, Ашыка Умера, Мухаммед-Гирея Суфи, Селим-Гирея Хаджи архитектурные ансамбли бахчисарайского  ханского дворца и медресе, старые кварталы Гезлеве-Евпатории, являются выдающимся проявлением неординарного гуманитарного духа той грандиозной творческой лаборатории, каковым на самом деле являлся Крымский юрт – страна поэтов, которой правили поэты и философы.

 

 Сноски

1. См.: Wittek P. Notes sur la tughra ottomane // Byzantion. 1950. XX. Pl. I.

2. Ib. P. 267 – 334; См. также: Uzunçarşılı İ.H. Tuğra ve pençeler ile ferman ve buyuruldulara dair // Belleten. 1941. C. V. F. 8. S. 101 – 131. Şek. 1 – 5. Ves. 19 – 22.

Образцы тугр османских падишахов см. в приложении к ст-е "Тугра" Википедии.

Тугры османских падишахов (параграф альбома, заключение)

 

 

Исмет Шейх-задэ 

Послесловие к альбому

 

     Писать справа налево сложнее, чем вспоминать забытое. Еще сложнее не замечать очевидного, трудно днем ощущать лунный свет, а ночью прятаться от зноя. Панически чураясь замызганной родни, точно знающей историю твоей болезни, затыкать нос в страстной попытке вдохнуть озон. Отучившегося у классиков отечественного и зарубежного искусства, посетившего множество далеких и близких музеев, классиков хранящих, тебя вдруг подводят к стопочке писем. Адресовано тебе, пишут ближайшие родственники. Самому заглянуть было некогда, да к тому же давно просрочено, написано задолго до твоего рождения. Разворачиваешь лист, другой, а дальше на столе уцелевшая простыня-эпоха в несколько столетий.



Первое желание – узнать о чем, какими словами. Пробегаешь по строчкам, взгляд застывает, мысль не идет дальше первого чувства: ты абсолютно безграмотен. Хотя твое истинное чувство – там, в совершенно другой стране, о которой настоятельно говорили классики. Если не прямо, так косвенно. Не произнося, но подразумевая… Вот сквозь паузу столетий пальцы отразились в золотой линии, там они кажутся чище, там золото выражено не в граммах, а в словах, чернила блестят кромешной глубиной, глянец бумаги еще помнит хрусталь полировального яйца. Учитель где-то рядом, его вдох насытил твои легкие. Хочется напроситься в подмастерья, выполняя любую черновую работу, чтобы только Он раскрыл секреты мастеров цветущего концентрата. Из тысяч дверей, обитых броней и дермантином, показал ту единственную, облупленную, что ведет прямой дорогой в дивный сад.



В грудь кольнул знакомый ключик: висит на сломанной цепочке, искривленный от лжи, засаленный от пота, закопченный от тревог. Во дни тягостных раздумий поскреби его, может, он золотой?
  

Фрагменты послесловия включены в тексты параграфов вступительной статьи при создании постов альбома "Тугра и Вселенная".

 Изображения:      ферман падишаха Мухаммеда IV. 1677 г.
                            конечный протокол мохаббат-наме калги Хусам-Гирея. 1635 г.
                            фрагмент "неба" грамоты крымских ханов   
                            тугра калги Хусам-Гирея. 1635 г.

Краткая библиография к альбому
 

Коран. В переводе И.Ю. Крачковского. М., 1990.

Абдуллаев И. Возрождаемый архив: цели и перспективы // Голос Крыма. 2001. 6.

Абдульваап Н. Поэма Герая // Голос Крыма. 1996. 18.

Артамонов В.А. О русско-крымских отношениях конца XVII – начала XVIII вв. // Общественно-политическое развитие феодальной России. Сборник статей. М., 1985. С. 71 – 88.

Артамонов В.А., Вилинбахов Г.В., Фаизов С.Ф., Хорошкевич А.Л. Герб и флаг России. XXX века. М., 1997.

Валеев Ф.Х. Орнамент казанских татар. Казань, 1969.

Валеева-Сулейманова Г.Ф. Художественные особенности мусульманского искусства в Среднем Поволжье // Восток: прошлое и будущее народов. М., 1991. С. 149 – 151.

Вельяминов-Зернов В.В., Фаизханов Х. Материалы для истории Крымского ханства. СПб., 1864.

Войтов В.Е. Древнетюркский пантеон и модель мироздания в культово-поминальных памятниках Монголии VIVIII вв. М., 1996.

Герчук Ю.Я. Что такое орнамент? Структура и смысл орнаментального образа. М., 1998.

Григорьев А.П. Монгольская дипломатика XIIIXV вв. Л., 1978.

Демин А.С. Элементы тюркской культуры в литературе древней Руси XVXVII вв. (К вопросу о видах связей) // Типология и взаимосвязи средневековых литератур Востока и Запада. М., 1974. Т. 2. С. 517 – 519.

Дружинин С. Из классической поэзии крымскотатарских ханов // Декоративное искусство России. 1999. 1 – 2. С. 73 – 75.

Зайнуллина-Манапова А.Х. О лексике деловых документов старотатарской письменности XVII века // Истоки татарского литературного языка. Казань, 1988. С. 27 – 34.

Закиров С. Дипломатические отношения Золотой Орды с Египтом (XIIIXIV вв.). М., 1966.

Изидинова С.Р. Фонетические и морфологические особенности крымскотатарского языка в ареальном освещении // Вопросы восточного языкознания. Сб. статей. М., 1983. С. 75 – 91.

Изидинова С.Р. Лексика диалектов крымских татар // Вопросы восточного языкознания. Сб. статей. М., 1995. С. 34 – 97.

Изидинова С.Р. Об искусстве орнаментального тканья крымских татар. Севастополь, 1995.

Кази-Ахмед Трактат о каллиграфах и художниках. 1596 – 97/1005. М.-Л., 1947.

Кляшторный С.Г. Древнетюркские рунические памятники. М., 1964.

Костыгова Г.И. Трактат по каллиграфии Султан-Али Мешхеди // Труды Государственной публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина. Л., 1957. Т. II. С. 103 – 161.

Дусмаматов К.С. Среднеазиатские дипломатические документы и их русские переводы XVII в. (Грамоты. Челобитные). М., 1994.

Кузнецов В.С. Императорский Китай, Иран и исламский мир // Северная Азия и соседние территории в средние века. Сб. научных трудов. Новосибирск, 1992. С. 99 – 106.

Ларичев В.Е. Святилище созвездия Малая Медведица (астрономические аспекты наскальных изображений и астральные корни мифологии народов Сибири) // Северная Азия и соседние территории в средние века. Сб. научных трудов. Новосибирск, 1992. С. 8 – 25.

Майдар Д. Памятники истории и культуры Монголии. М., 1981.

Рерих Н.К. Забытая книга. М.,1991.

Смирнов В.Д. Крымское ханство под верховенством Отоманской Порты до начала XVIII века. СПб. 1887.

Усманов М.А. Жалованные акты Джучиева улуса. Казань, 1979.

Усманов М.А. О документах русско-восточной переписки на тюркских языках в XVXVIII вв. и их источниковедческом значении // Восточное историческое источниковедение и специальные исторические дисциплины. М., 1994. Вып. 2. С. 123 – 138.

Фаизов С.Ф. Восточный герб России? // Столица. 1991. 38. С. 42.

Фаизов С.Ф. Тугра – восточный герб России // Азия и Африка сегодня. 1995. 4. С. 76 – 80.

Фаизов С.Ф. Тугры крымского ханского двора XVII – начала XVIII ст. в протоколе и художественной структуре грамот и принцев // Mappa mundi. Збıрник наукових праць на пошану Ярослава Дашкевича з нагоди його 70-рıччя. Львiв-Киiв- Нью-Йорк, 1996. С. 427 – 434.

Фаизов С.Ф. Поминки-«тыш» в контексте взаимоотношений Руси-России с Золотой Ордой и Крымским юртом (К вопросу о типологии связей) // Отечественные архивы. 1994. 3. С. 49 – 55.

Хисамова Ф.М. Функционирование и развитие старотатарской деловой письменности. Казань. 1990. Ч.1.

Челеби Эвлия Книга путешествий. Походы с татарами и путешествия по Крыму (1641 – 1667 гг.). Пер. М. Кизилова. Симферополь, 1996.

Червонная С.М. Искусство татарского Крыма. Москва – Берлин.1995.

Шейх-заде И.Х. Сакральные мотивы в крымском искусстве // Касевет. 1995. 24. С. 33 – 38.

Abrahamowicz Z. La tughra ottomane de l, еmpereur de Russie // Turcica.1976. Т. VIII/1. P. 231 – 245.

Abrahamowicz Z. Dokumenty tatarskie i tureckie w zborach polskich // Przeglad Orientalistyczny. 1954. 10/2. S. 141 – 148.

Arseven C.E. Sanat Ansiklopedisi. İstanbul, 1947.

Ашык Умер Шиирлер, гъазеллер. Ташкент, 1988. Биринджи китап.

Babinger F. Die grossherrliche Tughra, ein Beitrag zur Geschichte des osmanischen Urkundenwesens // Jahrbuch der asiatischen Kunst. 1925. S. 188 – 196.

Bennigsen A., Boratav P.N., Desaive D., Lemercier-Quelquejay Ch. Le Khanat de Crimee dans les Archives du Musee du Palais de Topkapi. Parıs – La Haye. 1978.

Bombaci A. Les toughras enlumines de la collection de documents turcs des Archives d,Etat de Venise. PLS XV – XXVI // Atti del secondo congresso internationale di arte Turca. Napoli, 1965.

Fekete L. Einführung in die osmanisch-türkische Dıplomatık. Budapest, 1926.

Ivanicz M. Ket krimi-tatar oklevel bethlen Gaborhoz // Nyelveszeti dolgozatok. 1975 – 1976. P. 253 – 275.

Ivanics M. Die Beglaubigungsmittel der krimtatarischen Urkunden // Proceedings of  the 35 th Permanent International Altaistic Conference. Taipei, 1992. P. 175 – 182.

Kurtoğlu F. İlk Kırım hanlarının mektubları // Belleten. 1937. I. S.653 – 657.

Kühnel E. Dıe osmanısche Tughra // Kunst des Orıents. 1955. 2. S. 69 – 82.

Mesara G. Türk Sanatında İnce Kağıt Oymacılığı  (Katı,). Ankara, 1991.

Pinder-Wilson R. Tughras of Suleyman the Magnificent // British Museum Quarterly. 1960. 23. P. 23 – 24.

Soysal A.S. Z dziejow Krymu. Warszawa, 1938.

Uzunçarşılı İ.H. Tuğra ve pençeler ile ferman ve buyuruldulara dair // Belleten. 1941. C. V. F. 8. S. 101 – 131. Şek. 1 – 5. Ves. 19 – 22.

Wittek P. Notes sur la tughra ottomane // Byzantion. 1950. XX. Pl. I.

Zajaczkowski A., Reychman J. Zarys dyplomatyki osmansko-tureckiej. Warsawa, 1955.

Zetterstein K.V. Türkische, tatarische und persische Urkunden im Reichsarhiv. Uppsala, 1945.

 

 

Участники проекта

Автор-составитель   Сагит Фаизов

Вступительная статья   Сагит Фаизов

Послесловие   Исмет Шейх-задэ

Ответственный редактор   Михаил Мейер

Редакторы   Севиле Изидинова

                    Ирина Фаизова

                    Анна Мнацаканьян

Консультант-палеограф   Дмитрий Морозов

Оригинал-макет   Денис Ведерников

                           Марианна Островская

 

 Дизайн обложки   Сагит Фаизов  

Фоторепродукции   Константин Сафронов

Организационное содействие   Исмет Шейх-задэ

Спонсоры проекта   Рудем Газиев

                                   Бари Сайфуллин


 

Tughra and the Universe



From
the book: Сагит Фаизов Тугра и Вселенная. Мохаббат-наме   и   шерт-наме  крымских  ханов   и   принцев  в орнаментальном, сакральном и дипломатическом контекстах. Бахчисарай – Москва. 2002.
 

 


Summary 

     The volume, prepared bu Sagit Faizov, Candidate of Historical Sciences, presents a selection of diplomatic correspondence and contracts of Crimean khans and princes from the collection of the Russian State Archive of Ancient Acts (Moscow). The contracts, decorated with tughras (royal emblems) and floral-plant designs, are invaluable examples of Crimean Tatar decorative applied art of the sixteenth and seventeenth centuries and the sole extant record of  Crimean period drawings. While tughras associated with the diplomatic of the Ottoman sultans are well known to students of Islamic art, those of the Crimean khans and princes, like those of other Muslim imperial figures, have hitherto failed to gain much scholarly or artistic attention.
The earliest of the tughras published here, that of Gazi Giray Khan II, dates to 1594; all others date to the seventeenth century. The tughra was intended and perceived as the imperial symbol of the Giray dynasty which ruled  the Crimea from the fifteenth to the eighteenth centuries. The ancient banners floating above the names of the khans and princes on the documents recalled for their addressees both the origin of the Girays from the Mongol dynasty of Ghengiz and the protection conferred upon the Girays by the Ottoman sultans. Sagit Faizov argues in his introduction that the first line depicting the black moon adorned with nine white horsetails derived from Ghengiz Khan̕ s banner and the second line depicting the seven or nine horsetails evokes the similar attribute of the Ottoman sultan̕ s authority.
The Crimean tughra offers an exellent example of Muslim heraldry. Scribal artists at the courts of Crimean khans and princes worked from Turkish and Persian traditions to develop the faultless organization of semi-abstract graphic material, characteristic of classical Ottoman tughras. The Crimean tughra benefits from its combination of asymmetrical structures with compositional harmony. Freer than the Ottoman tughra, it soars across the blank sheet, supported by invisible gravitational streams. Without the conventional counterbalance its loop concentrates within itself, conveying the mysterious charm of the architectonics of this Crimean companion to Ottoman royal emblems.
The tughra originated in but was not restricted to the sphere of formal celebratory calligraphy. Its use was not confined to functions of certification and representation. Sagit Faizov deems it the crux of the artistic structure of letters. He regards the diplomatic correspondence and contracts of the Crimean ruling house as complete works of art with their own specific figurative system. Each element of that system – the invocation of the divine; the top field (between the invocation and the tughra); the tughra and the text of the letter – all have symbolic significance and assume their own strict place in the sacral stratigrafy of letters. Together they constitute a symbolic artistic integrity, a model of the universe, a theosophically exspressed system of the theologically most significant elements of the universe.
This publication was supported by the Russian State Archive of Ancient Acts and the Institute of the Countries of Asia and Africa at Moscow State University named for M.V. Lomonosov.

The cover from: http://kirimtatar.com/Chronics/tugrabook.html