October 2nd, 2011

Обычные смыслы региональных эмблем Большой государственной печати Ивана Грозного. Часть 1.

Сагит Фаизов

Обычные смыслы региональных эмблем Большой государственной печати Ивана Грозного. Часть 1.



     Отсчет эмблем на лицевой стороне печати начинается с казанского (ордынского) псевдодракона с собачьими лапами, птичьей головой и крыльями. Происхождение этого полиморфного существа восходит к ордынским геральдическим драконам XIII-XIV вв. и булгаро-татарскому геральдическому псевдодракону с собачьей головой, возникшему, вероятно, в то же время.  Стоящая на собачьих лапах птица-змея по своей морфологической конструкции роднилась с чингизидскими драконами, но раскрытый клюв с высунутым языком, приподнятые похожие на гусиные крылья, сама ее стоящая поза роднили ее с известным по западноевропейской мифологии и геральдике композитом – василиском, знаком, воплощавшим в себе такие трудно сочетаемые значения как высшая (божественная или царская) власть и способность убивать взглядом. Существование в геральдике Казанского ханства именно василиска маловероятно, но существование змеи с птичьей головой, аналога чингизидских драконов XIII – XIV вв., вполне допустимо. В первой половине XVI в. в русской сфрагистике наблюдается явление, которое, пожалуй, следует оценить как выразительную симптоматику бытования в булгарской геральдике как змей, так и собак. Оно заключается в появлении на печатях воевод и межевщиков первой пол. XVI в., когда утверждался протекторат Руси-России над Казанским ханством, изображений крылатых змей, почти идентичных в иконографическом плане изображениям на печатях будущих казанских воевод (два случая в подборке П. И. Иванова[i]), собак и собакоподобных существ, крылатых и бескрылых, с головами, в иконографическом плане сходными с головами существ на воеводских печатях 1596 и 1693 гг. (13 случаев)[ii]. Змеи и собаки русских печатей первой пол. XVI в. имеют сходство между собой не только внутри вида (похожие друг на друга змеи, например, даны в горизонтальном расположении), но и между видами: благодаря специфической форме пасти/клюва в виде  ψ-образного, напоминающего тюльпан венчика с язычком в середине или без него - как у змеев, так и у собак. (Точно такая пасть наблюдается у собак на булгарской медной накладке, относящейся к домонгольскому времени[iii] и у собаки-замка булгарского производства X – XII вв. (без язычка)[iv]. Вполне возможно, что унификация формы пасти/клюва произошла уже на русской почве и была подчинена преимущественно написанию буквы ψ (пси греческого алфавита) с ее амбивалентными значениями: по созвучию со словом «пес», относимым к символике Казани и, вероятно, не только к символике; по одному из значений цифры 7, закодированному в этой букве традициями мистико-символической математики и читаемому как знак высшей степени восхождения к познанию божественной тайны. Пасти/клювы без языка могли дублировать букву ν (ипсилон) с закодированной в ней цифрой 4, указывающей в данном случае число постордынских «царств»[v]. После 1552 г. единично изображенные собаки в сфрагистике сходят на нет (наблюдается только два таких случая – рис. 143, 149), и на трех печатях собака включена в сцену охоты (рис. 22, 80, 143). Крылатая змея фиксируется под 1596 г., бескрылая – под 1561. 
     Первичная, артикулированная сугубо в области символов, аппрезентация птицы-змеи на печати Ивана Грозного должна была быть адресована чингизидскому дракону, адресат второго аппрезентационного посыла, в области бытия, – Золотая Орда или ее улусы Волжская Булгария и Казанское ханство. Собачьи лапы птицы-змеи – подчеркнутая коннотация, подсказывающая, что на обоих уровнях аппрезентации присутствует тема Булгара и Казани. Присутствие на печати второй эмблемы одного и того же государства (единственный такой случай) заставляет думать, что лапы псевдодракона указывают на символическое включение «Булгарского княжества», присутствовавшего уже в титуле Ивана III, в «Казанское царство», а само «царство» отождествляется со всей Золотой Ордой. Вероятность аппрезентации «царств» всей Орды в казанском псевдодраконе усиливается формантом трех лепестков (зубцов) короны на его голове: «на самом деле» лепестков четыре, четвертый лепесток невидим, но он есть – на противоположной от центрального лепестка стороне короны; ханство, на которое он указывает, еще не завоевано – Крымский юрт, указатели трех завоеванных ханств, включая завоевываемую Сибирь, – преемников Орды обозреваемы, но они ничем не скреплены между собой – так автор геральдической шифрограммы подчеркивает, что на голове у дракона не одна только казанская корона. Числовая символика псевдодракона указывает на контаминацию в нем двух существ: дракона и аспида глухого[vi]. Есть основание предполагать, что «аспид глухой» отождествлялся автором замысла печати с кн. Курбским, получившего это определение от Грозного в первом послании царя[vii]. ПсевдоКурбский же, в свою очередь, не раз определял вторую «часть» личности Грозного через образ дракона[viii], а его слова из третьего послания об «осквернении и затворении слуха [царя] входу к феологии»[ix], похоже, являются контррепликой на инвективу Грозного из первого царского послания.  Другие связанные с казанской темой ордынские аллюзии, близкие по способу их символизирования к аллюзиям печати, прочитываются на иконе «Благословенно воинство Небесного Царя»: выделенная золотистым цветом стена горящего города включает в себя четыре полностью видимые башни (четыре «царства»), к Небесному Иерусалиму идут три колонны воинства (победители трех царств {Сибирское ханство в 1555 г. вошло в данническую зависимость от Москвы}) и три ангела возлагают венец на голову Ивана Грозного (последняя аллюзия – преображенных ордынских царств - подмечена В. В. Морозовым[x]). Горящий, окрашенный золотистым цветом город в правом верхнем углу иконы не является только Казанью, это трехуровневая контаминация символов. Из адресатов обозреваемого времени, помимо Казани, в образе города представлена Золотая Орда. Но не вся: в период ее создания значительную часть Орды (территориально не меньше половины) еще предстояло завоевать, соответственно, на иконе изображена лишь половина или две трети мнимой Казани и половина пятой башни (Ногайской орды?). Помимо исторически достоверных и обозреваемых в реальном существовании адресатов, в пятибашенном граде представлен Иерусалим Книги пророчеств Иезекииля, погрязший в грехах, наказываемый Господом и противопоставленный Небесному Иерусалиму[xi].
     Эмблема Великого Новгорода, номинированного как печать наместника, включает в себя несколько элементов: «степени» (ступени) с лежащим на них посохом, медведь, стоящий левее «степеней», собака, стоящая правее, и две рыбы (карпы). Совокупность смысловых связок между ними, обусловленная как числовыми взаимоотношениями (живых существ), так и энигматическими отсылками (всех элементов), позволяет полагать, что степени и посох имеют автохтонное новгородское происхождение, а изображения живых существ привнесены в эмблему автором замысла большой печати.
     Присутствие медведя и собаки имеет своим наиболее доступным для восприятия смыслом репрезентацию полуэнигматически выраженной идеи надзирания медведем и собакой за «степенями» и посохом, т. е. Великим Новгородом. Идея карательного надзирания усиливалась памятным для подданных царя особым местом собаки в символике опричнины и практикой затравливания приговоренных к смерти медведями и собаками. Вместе с тем оба зверя воплощали в себе конкретных персон: медведь – деда А.М. Курбского Михаила Курбского по прозвищу Карамыш, собака – самого А.М. Курбского. Предположение, связанное с дедом, помимо его имени Михаил, переносимое на медведей в устной народной традиции в формах «Мишка», «Михаил (Топтыгин)» подпитывается также прозвищем деда. «Карамыш» в строгом переводе с татарского означает «приглядный»; Иван Грозный, обращаясь в первую очередь к внуку Карамыша, предлагает в «приглядном» видеть «приглядывающего», надзирающего. Отождествление собаки с А.М. Курбским, обращенное в первую очередь опять-таки к беглому князю, которого Иван Грозный многократно аттестовал в своем первом послании как «собаку», обеспечено автором замысла сходством «новгородской» собаки с «нюрнбергским львом»   герба одного из известных политиков Ливонского ордена, рижского архиепископа Вильгельма Маркграфа Бранденбургского (1539 (?)-1563 гг.), чрезвычайно сходным с собакой (в воспроизведении изображения Д.Я. Федоровым[xii].
     Конечное отождествление медведя и собаки с дедом и внуком Курбскими Иван Грозный провел в своем первом послании. В нем содержится притча о св. Карпе (Поликарпе), рассказанная Грозным дважды в одном и том же месте и дублирование которой сих пор остается неразгаданным[xiii]. Изложения притчи между собой несколько различаются. В первом изложении рассказывается о св. Карпе,  молившем Бога о лишении жизни язычника, совратившего христианина в язычество, и христианина-отступника. Св. Карпу было видение Иисуса Христа с ангелами и теми двумя, о смерти которых молился Карп. Отверженные стояли на краю разверзшейся в земле пропасти, полной змей. Христос же восстал с небесного престола, протянул им благую руку и поднял их при помощи ангелов[xiv]. Во втором изложении действующим лицом притчи выступает священномученик Поликарп, молившийся «о погибели еретиков, внесших смуту в богослужение»[xv]. В его видении еретики «были влекомы» к глубокой пропасти, где дышал огромный змей, и видел он Иисуса Христа, который «сошел с херувимских плеч, взял тех людей за руки, подставил свои плечи Поликарпу и сказал: «Если сладко тебе это, Поликарп, бей меня, ибо и прежде ради таких же я отдал свои плечи на раны, чтобы всех призвать к покаянию». Далее к этим же словам Иван Грозный добавляет от себя: «И если такого праведного и святого мужа, благочестиво молившегося о гибели грешников, не послушал ангельский владыка, то тебя, смердящего пса, злобесного изменника, неправедного, молящегося о злом, тем более не послушает»[xvi]. Повторяя одну и ту же притчу в двух вариантах и с двумя родственными по именам персонажами и двумя отверженными (в первой притче), царь давал понять адресату, что в притче рассказывается  о двух неправедных родственниках. Две рыбы (Карп и Поликарп), появившиеся на эмблеме Великого Новгорода либо во время написания послания, либо несколько позже, должны были «помочь» Курбскому вспомнить или понять, кто они – двое отверженных первой притчи или многие «еретики» второй притчи (Курбский был не единственным перебежчиком).
     Дублированная притча служит надежным путеводителем также и к пониманию того, какое аппрезентационное значение придавал Грозный «степеням» с посохом и мог ли он придумать этот знак для обозначения своей власти над Великим Новгородом. В контексте адресованной кн. Курбскому притчи «степени» и посох – разверзшаяся земля, пропасть в которой обозначена посохом. В процессе работы над большой печатью Грозный мог добавить одну ступень к трем, которые ранее были изображены на автохтонном новгородском знаке[xvii], но «степени» и посох, знак с негативной для Грозного семантикой, должны были существовать как символ Великого Новгорода до того, как царь придумал печать наместника региона и начал работу над эмблемами своей большой печати. Реплики псевдоКурбского из его третьего послания об осквернении царем собственной «церкви телесной» различными нечистотами, «ноипаче же пятоградные гнусности пропастию» и «низвлачении воли нашей» дьяволом «в пропасть глубочайшую»[xviii], были переадресацией вербальных и графических инвектив царя, связанных с темой пропасти.
     Дополнительный свет на то, каким было отношение царя к новгородским «степеням» и как он понимал символику рыб, проливает сопряжение символик камня и рыбы, проведенное им в первом послании. «Разве так поступили бы со своими детьми, дали бы им вместо яйца – скорпиона и вместо рыбы камень?» - спрашивал он (по поводу замыслов бояр лишить Ивана Грозного прав на престол в младенчестве). Камень, о котором пишет Грозный, изображен на большой печати под смоленским «местом» с шапкой Мономаха (Владимир Мономах был удельным князем смоленским) и указывает на изъятие княжества из-под руки Мономаховичей в течение длительного времени (до 1514 г.). Рыбы под новгородскими «степенями», напротив, указывают на то, что Великий Новгород всегда (и после смерти Мономаха) оставался под рукой Мономаховичей или Рюриковичей. О второй энигматической отсылке образа камня будет сказано далее.
   
     Отсчет эмблем на оборотной стороне печати начинается с полоцких «колюмн» (колонн), которые являлись основным изображением герба литовского рода Гедиминовичей. Отношение Грозного к «колюмнам», видимо, было неоднозначным. В августе 1578 г. образ полоцких колонн царь перенес в буквицу «М» первого слова русского варианта русско-датского перемирного договора в словосочетании «Милосердия ради…». (Узнавание колонн в букве «М» требует переворачивания буквицы, к чему зрителя подталкивает и ее орнамент, выстроенный по принципу зеркального удвоения изображения – с сопровождающей эту процедуру переменой изображаемых объектов, прием, который позже, в XX в., практиковал в своем творчестве Сальвадор Дали.) Буквица же в целом является энигматически выдержанной, злой и мрачной сатирой Грозного на все Датское королевство.
     Оппозиционный «колюмнам» рязанский конь объединяет в себе два энигматических смысловых пласта, и оба связаны с перепиской царя с псевдоКурбским. В первом пласте Грозный отвечает на обвинение «князя», изложенное в его втором послании: «Уже не токмо единоплемянных княжат, влекомых от роду великого Владимера, различными смертми поморил еси, и  движимые стяжания и недвижимые, чего еще был дед твой и отец не разграбил, [но и последних срачиц, могу рещи со дерзновением, по евангельскому словеси, твоему прегордому и царскому величеству не возбранихом]»[xix]. В этих словах был заключен прямой намек на присоединение к Московскому великому княжению Ярославского, Ростовского и Рязанского княжеств при великих князьях Иване III и Василии III, осуществленное в случае с Рязанским княжеством  особенно неблаговидным образом. Изображая на Рязанской «печати» коня без седла и наездника, Грозный дает понять Курбскому, что княжество было присоединено к Москве тогда, когда оно осталось без хозяина (наездника), хотя на деле последний великий князь Рязанский при отце Ивана Грозного был лишен княжества насильственно (зазван в Москву обманным путем, взят под стражу, а затем бежал). Энигматико-графический спор с Курбским по поводу «ограбления» Рязанского княжества Грозный продолжил в в том же августе 1578 г., когда вместе с художником посольства Я. Ульфельдта изобразил внутри «линии» буквы «альфа» у самых ворот своей резиденции трех коней. Два повернутых влево коня удерживаются за узды двумя же наездниками или их слугами. Третий, повернутый вправо конь (а рязанский конь большой печати тоже повернут вправо) никем не удерживается, при нем вообще никого нет. В отличие от коня на печати, «ульфельдтовский» конь оседлан, но подразумеваемый здесь рязанский конь не мог быть изображен без седла – в силу подчинения изображения понятной сюжетной ситуации. Во втором энигматическом пласте рязанский конь отождествляется с самим князем Курбским и находится в референтной связке с оригинальным словосочетанием, которое князь употребил в своем первом послании: «…В дальноконных градех»[xx] (по поводу своей службы), - и ироническим дублированием этого словосочетания во втором послании Ивана Грозного[xxi].  Два удерживаемых коня рисунка из книги Я. Ульфельдта – это отец и дед (по материнской линии) Курбского, упоминаемые в первом письме царя как лица, которые, несмотря на все их прегрешения, все-таки остались верными московским великим князьям[xxii].



     Энигматика коня на эмблеме, во втором послании псевдоКурбского и, вероятно, энигматика трех коней на рисунке датского художника была понята псевдоКурбским и получила отражение в его втором и третьем письмах. Во втором послании он активирует тему коня в словах: «А хотех на кождое слово твое отписати, о царю, и мог бы избранне, понеже за благодатию Христа моего и язык маю аттически по силе моей наказан…»[xxiii]. Присутствующее здесь слово «аттически», неуверенно комментируемое исследователями как неправильная форма слова «антический» («античный»), на самом деле является прилагательным или наречием, образованным татарским словом «ат», переходным формантом «ти» и русским постфиксом «ческ». Таким образом, язык «аттически» - «конский» или «лошадиный». Но адресант относит владение «конским» языком не к себе, а к адресату, используя прием рокировки автора и читателя, примененный Грозным в первом послании и неоднократно использованный псевдоКурбским во втором его послании[xxiv]. Подразумеваемый конкретный язык Грозного здесь – смешение алфавитов, использованное царем для архитектурной композиции из букв трех алфавитов (греческого, латинского и арабо-татарского) во дворе царской резиденции в Александровой слободе[xxv]. В третьем письме «кн. Курбский» относит слово «лошадь» к плененным царским воеводам: «Гетмани же лятцкие и литовские еще а не начинали готовитися сопротив тебе, а твои окаянные воеводишка, а праведнейше рекше калики, ис-под крестов твоих влачими в чимбурех…»[xxvi] («в чимбурех» - то есть связанные третьим поводом уздечки[xxvii]: псевдоКурбский напоминает Грозному о двух «воеводах» на рисунке датского художника, которых держат за уздечки, и «возвращает» ему издевку над  предками подлинного Курбского). Лишний союз «а» перед «не начинали» своей ненужностью с формально-логической точки зрения также подсказывает, что в тексте о «воеводишках» выстроена энигматическая оппозиция шаржу датского художника: на рисунке датчанина лошади, как указывалось выше, находятся внутри буквы «альфа». Два  следующих союза «а», употребленные грамматически правильно, но стилистически неуместно, напоминают о двух архитектурных (с участием рядов людей) воплощениях близнецов буквы «а» на рисунке: греческой «альфа» и арабо-татарской «алиф». Совокупное число союзов «а» находится также в очевидном энигматическом сопряжении с количеством лошадей на рисунке. 




[i] Иванов П.И.  Сборник снимков с древних печатей. Москва. 1858. Табл. IV, рис. 20, 39.
[ii] Иванов П.И. 1858. Табл. III – VIII.
[iii] Давлетшин Г. М. Волжская Булгария: духовная культура (Домонгольский период, X – нач. XIII вв.) Казань. 1990. Илл. 24.
[iv] Валеева-Сулейманова Г. Х., Шагеева Р. Г. Декоративно-прикладное искусство казанских татар / Альбом. Москва. Советский художник. 1990. Илл. на с. 24.
[v] Внезапное появление на печатях официальных лиц Русского государства «горизонтальных»  змей, резвящихся собак и собакоподобных существ, последних в большом числе, совпавшее со временем резкого усиления влияния Москвы в Казанском ханстве, утверждения между ними непаритетных договорных отношений, включения (при Иване III) и апробации в титуле великого князя форманта «Болгарское княжество», сопровождается притязаниями великого князя Василия III на «верховенство над всей территорией бывшей Золотой Орды». См. об этом: Рахимзянов Б. Р. Касимовское ханство (1445-1552 гг.). Очерки истории. Казань, 2009. С. 135.
[vi] См. об этом Сагит Фаизов Символика изображений региональных эмблем на Большой государственной печати Ивана Грозного //http://sagitfaizov.livejournal.com/#post-sagitfaizov-22670
[vii] Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Москва, 1981. С. 26.
[viii] Переписка… С. 117-118.
[ix] Переписка… С. 117.
[x] Морозов В. В. Икона «Благословенно воинство» как памятник публицистики XVI века // Произведения русского и зарубежного искусства XVI – XVIII века / Материалы и исследования. Москва, 1984. С. 19.
[xi] Ветхий Завет. Кн. пророка Иезекииля, пророчества 1, 15-21.
[xii] Федоров Д.Я. Монеты Прибалтики XIII - XVIII столетий. Определитель монет. Таллин, 1966. С. 150.
[xiii] См., например, комментарии В.В. Кобрина и Я.С. Лурье к притче (Переписка… С. 402).
[xiv] Переписка… С 153-154.
[xv] Переписка… С 154.
[xvi] Переписка… С. 154.
[xvii] Образец новгородской печати, относительно которой А.Б. Лакиер справедливо предполагал ее вечевое происхождение, см.: Лакиер А.Б. Русская геральдика. Москва, 1855 (переиздание 1990 г.). Табл. XIV // http://ogeraldike.ru/books/item/f00/s00/z0000001/st007.shtml.
[xviii] Переписка… С. 116. «Пятоградные гнусти» - интимные проступки; в основе использованного псевдоКурбским определения – скабрезный рисунок «печати рижского архиепископа» Большой государственной печати Ивана Грозного, представлявший собой шаржированное обвинение кн. Курбского в совершении интимного проступка. См. об этом: Сагит Фаизов Переписка Ивана Грозного с группой польских авторов («кн. Курбским») // sagitfaizov.livejournal.com/ (другие обычные, не математические символы и смыслы ливонских эмблем рассмотрены мной в ст-е Ливонские эмблемы на Большой государственной печати Ивана Грозного // sagitfaizov.livejournal.com/). Слова о «низвлачении воли нашей» [«в пропасть»] сопровождали изложенные перед этими словами различные обвинения в адрес царя.
[xix] Переписка… С. 101-102. В квадратные скобки заключены слова, имеющие подчеркнуто энигматическое значение и выдвигающие на первый план в стратиграфии смыслов цитируемого текста обвинение Ивана Грозного в интимных проступках. См. об этом: Сагит Фаизов Переписка Ивана Грозного…// sagitfaizov.livejournal.com/.
[xx] Переписка… С. 8.
[xxi] Переписка… С. 105. Слово «дальноконое» употреблено Грозным в относительно небольшом фрагменте текста письма трижды (в других частях текста его нет) и во всех случаях с одним «н» (очевидный намек на три  пятерки-пятака: буква «н» имеет числовое значение 50 со вторым значением 5). Так Грозный второй раз ответил на три пятерки, сопровождавшие адресованное ему словечко «выблядок» первого послания псевдоКурбского. Об обмене энигматическими ударами при помощи числа 5 между Грозным и группой польских авторов см. в подробном изложении: Сагит Фаизов Переписка Ивана Грозного… // sagitfaizov.livejournal.com/. Дважды, в дополнение к «дальноконое», употребленное в том же фрагменте слово «конь» фиксирует пятикратное употребление «коня» и подчеркивает присутствие пятерки в написании слова «дальноконое».
[xxii] Переписка… С. 27, 42.  
[xxiii] Переписка… С. 102.
[xxiv] См. об «аттическом языке» подробнее: Сагит Фаизов Переписка Ивана Грозного… // sagitfaizov.livejournal.com/.
[xxv] См. об этом там же.
[xxvi] Переписка… С. 110.
[xxvii] Переписка… С. 410-411.                                                                        

Иллюстрации
Большая государственная печать Ивана Грозного, лицевая сторона. Источник копирования: http://www.proshkolu.ru/user/lenagerczen2009/folder/18007/
Большая государственная печать Ивана Грозного, оборотная сторона. Источник копирования:
http://bspu.uni-altai.ru/Faculty/History/atlas/rus/ist_reg/index.html
Царский двор в Александровой слободе. 1578 г. Рисунок из книги Я. Ульфельдта. http://www.zagraevsky.com/alexey.htm

Фаизов С.Ф. Обычные смыслы региональных эмблем Большой государственной печати Ивана Грозного.
Опубликована 2 октября 2011 г.

Обычные смыслы региональных эмблем Большой государственной печати Ивана Грозного. Часть 2.

Сагит Фаизов

Обычные смыслы региональных эмблем Большой государственной печати Ивана Грозного. Часть 2.



     Ярославская плотва. Она также входит в число эмблем, составляющих графическое послание кн. Курбскому, представленного на Большой государственной печати ярославской, рязанской, ростовской и «рижского архиепископа» эмблемами. Предки Андрея Михайловича Курбского были ярославскими князьями,  и он же получил от Грозного обвинение в намерении «своим изменным обычаем быти Ярославскому владыце», то есть стать независимым ярославским князем[1]. Графико-геральдическое послание начинается с напоминания А. Курбскому о его отце, которого Грозный упоминал в том же письме и который здесь энигматически зафиксирован в числе 80 буквы п: князь Михаил Курбский (к = 20, М = 40, К = 20). Плотва же отсылает Курбского и всех читателей первого послания к теме «плоти» этого послания, завершающей пространный обвинительный текст: «Прелюбодей же убо не плоти; ино яко же прелюбодей плотию, сице изменою. Тако же убо и ты со изменники участие свое полагаеши» = «Прелюбодей не плотью; ибо прелюбодей изменой то же, что прелюбодей плотью. Так ведь и ты сообщался с изменниками»[2].
     Ответ «Курбского» на второй смысл «плотвы» размещен им там же, где он обвинил Грозного и его предков в разграблении «движимых и недвижимых стяжаний». Если внимательно присмотреться к логическому построению вербальной конструкции о княжатах, то увидим, что «стяжания» формально не связаны с княжатами, а оборот «уже не токмо единоплемянных княжат… поморил еси» находится в сопряжении с фразеосочетанием «но и последних срачиц… не возбранихом»[3]. Вся рассматриваемая конструкция предваряется характерным вопросом псевдоКурбского: «И уже не разумею, чего уже у нас хощеши»[4].
     Ростовская птица (голубь). Эмблема с двумя энигматическими смыслами. Первая энигматическая отсылка адресована династии ростовских князей Голубых-Ростовских (по созвучию слов голубь и голубой). Вторая отсылка адресована кн. Андрею Курбскому и связана с инвективой против князя, включенной в первое послание: «А лицо свое ты высоко ценишь. Но кто же захочет такое эфиопское лицо видеть? Встречал ли кто-либо честного человека, у которого бы были голубые глаза? (В списке с подлинника «зыкры очи» - С.Ф.) Ведь даже облик твой выдает твой коварный нрав»[5]. (Далее следует притча о Карпе и Поликарпе.)
     Тверской медведь имеет своим аппрезентационным адресатом трех Михаилов: Михаила Борисовича, тверского князя, в 1484 г. бежавшего в Литву, и его предков Михаила Александровича и Михаила Ярославича, – по созвучию имени Михаил и простонародного именования медведя мишкой и Михаилом (Топтыгином).
     Тверскому медведю на лицевой стороне печати противостоит смоленское «место» (престол). Шапка, лежащая на престоле, как было упомянуто выше, шапка Мономаха – напоминание о том, что Владимир Мономах был смоленским князем (его первое княжение). Камень, помимо того что напоминал о пребывании Смоленска вне власти Мономаховичей, вероятно, должен был напоминать также об успешной осаде города отцом Ивана Грозного великим князем Василием III в 1514 г. В пользу такого предположения свидетельствует кирпичная форма камня[6]. Образ кирпича, на котором изображалась карта города Иерусалима, из видения пророка Иезекииля, присутствовал в мистико-символическом прообразовании осады и штурма Казани войсками Ивана Грозного в 1552 г.[7] Связь смоленского камня с пророчеством Иезекииля, мистической осадой Иерусалима и действительной осадой Казани просматривается также в локализации смоленской эмблемы на печати. Она расположена на 7-м месте, если начинать отсчет от эмблемы с Голгофой и придерживаться горизонтально-перекрестного принципа отсчета. Но число 7 по правилам мистико-символической математики можно полагать равным 43 (сумме 4 и 3), количеству дней осады Казани, и 430 дням (годам) «осады» Иерусалима пророком Иезекиилем. Камень-кирпич под смоленским «местом», судя по всему, должен был воплощать освященную авторитетом Ветхого завета преемственность между военно-политическими и полководческими достижениями отца и сына.
     Черниговская сабля. Выбор сабли с расширяющимся к концу клинком в качестве эмблемы древнего княжества обусловлен сопряжением черниговской эмблемы с «печатью магистра Лифлянския земли» при сквозном «обозрении» печати и символизирует перспективу завоевания Мономаховичами (Чернигов – второй удел Владимира Мономаха) всей Ливонии. Это предположение подкрепляется сходством черниговской сабли с саблей, которую держит в руках «мужик» на эмблеме столицы Ливонии – г. Кеси. Черниговская сабля над городскими стенами Кеси – символ победы России в Ливонской войне.
     Нижегородский «сохатый» олень. Известна постоянная особенная связь Нижегородского княжества с ордынским центром. Присоединенная к Москве в 1392 г. она не раз восстанавливала свою независимость от Москвы при помощи Орды (1399, 1410-1414, 1445-1446 гг.). Олень долгое время (XIII – нач. XIV вв.) являлся одним из важнейших знаков (наряду с драконом) ордынской государственной геральдической системы. Воспоминания об этом отразились, в частности, на печати кн. А.В. Старицкого и, очевидно, не только Старицкий, но и Иван Грозный помнили о спутнике  птицеголового дракона. Соответственно, нижегородский «сохатый» в одной ипостаси должен был напоминать о прежнем тяготении Нижегородского княжества к Орде, во второй – вместе с драконом должен был воплощать ордынское наследие в геральдике и политическом генезисе Русского государства.
     Кондинский «сохатый» олень. Мотивы выбора оленя для эмблемы Кондинской земли те же, что и для Нижегородского княжества: земля хантов и манси до присоединения к России находилась под рукой сибирских ханов.
     Вятская стрела. Выбор стрелы для вятской эмблемы, так же, как в случае с черниговской саблей, обусловлен сопряжением эмблемы лицевой стороны печати с эмблемой обратной стороны: вятская эмблема через стенку (печати) соседствует с «рижской» эмблемой и символизирует перспективу завоевания Риги. Кроме того, она является ключом к пониманию вопросительной фразы Ивана Грозного из второго письма,, обращенной к псевдоКурбскому: «Ты чево для понял стрелетцкую жену?»[8], - которая, в свою очередь, находится в смычке с цитированной выше в переводе фразой первого послания царя: «Кто бо убо и желает таковаго ефиопского лица видети?»[9]. Судя по портрету кн. Курбского, ничего эфиопского в его облике не было, но для Грозного было важно соединить ассоциативным мостиком стрелу, стрелецкую жену, Эфиопию, которую он в данном случае отождествлял с Египтом, и Курбского. В статье о ливонских эмблемах Большой государственной печати я писал, что лилия рижского архиепископа напоминает колпак шута, а вся псевдоэмблема рижского архиепископа, расположенная на щитке из трех «crus ansata», напоминает древнеегипетский знак Хемфта[10]. К этому «ефиопскому» знаку, являющемуся в его третьем и основном энигматическом пласте скабрезным шаржем на Курбского, и отсылал князя Иван Грозный, напоминая ему о стрелецкой жене. Вятская стрела, накладывавшаяся при сквозном «обозрении» Большой государственной печати, на шарж с Курбским и стрелецкой женой, обеспечивала нужные для Грозного ассоциативные связи в графике и сфрагистике.


     Сибирская стрела. Выбор изображения для сибирской эмблемы обусловлен преимущественно композиционно-энигматической мотивацией. Автору замысла Большой государственной печати важно было создать симметричную относительно вятской стрелы эмблему на обратной стороне печати и подсказать таким образом зрителю способ правильного и полного восприятия эмблем последних двух уровней в нижней части обеих сторон печати. Вместе с тем подчиненность сибирской стрелы булгарской собаке – при сквозном «обозрении» печати – воплощала идею будущего завоевания всей Сибири, поскольку булгарская собака представляла относительно недавно завоеванную территорию, открывающую путь в Сибирь[11].
     Белоозерская стерлядь. Выбор стерляди для эмблемы Белозерского княжества находится в зависимости от ярославской плотвы. Для идентификации плотвы, которая для Грозного была важна своей аппрезентационной отсылкой к Курбскому, на белозерской эмблеме должна была находиться рыба, имеющая специфические и отличные от плотвы контуры. Вполне вероятно также, что стерлядь должна была напоминать о том, что последний Верейско-Белозерский князь  Михаил Андреевич (конец XV в.) свою управленческую деятельность на Белоозере ограничил выдачей жалованных грамот на рыбные промыслы, и таким образом рыба стала естественным символом заката истории княжества.
     Собаки. С упоминавшейся выше новгородской собаки начинается репрезентация полностью изображенных собак на печати. За новгородской следуют псковская, астраханская, пермская, угорская, булгарская, удорская и обдорская собаки[12]. Все собаки, за исключением новгородской и псковской, представляют регионы относительно недавно - ко времени создания печати - присоединенные к России и, либо являлись нехристианскими по преобладающему большинству населения, либо находились в стадии христианизации. Собака, таким образом, в большинстве случаев воплощала в себе отсутствие или недостаточность православной веры в том или ином регионе. Новгородская собака амбивалентна: как образ кн. Курбского она маркирует в нем «измену» православию, как образ опричника она маркирует послушного слугу православного государя. Псковская собака по своей символике близка к собакам новообретенных территорий, она должна была напоминать об «изменах» псковичей Москве и православию.



     Кроме единичных, локальных (например, Прибалтика), тематических (собаки, олени и пр.) и инвективных (против кн. Курбского) значений, все региональные эмблемы наделены общей с эмблемой Голгофы символикой Небесного Иерусалима, образуемой ступенями, на первой из которых расположена Голгофа, а остальные обозначены парными оппозициями-связками региональных эмблем. Средняя оппозиция связка в этой схеме образует две ступени, одна из которых обращена в сторону Голгофы, а вторая – в противоположную («вниз»). Контуры двух совмещенных основаниями четырехступенчатых пирамид (тетраграмматонов-тетраксисов) образуют мистико-символический план Небесного Иерусалима, известный, в частности, по Лицевому Апокалипсису  XVII – нач. XVIII вв.[13] В рассматриваемом случае план вписан в упоминавшееся выше колесо херувима из видения пророка Иезекииля на реке Ховар и находится в контаминации с глазами колеса (эмблемами).

Сноски и примечания



[1] Переписка… С. 13 (первое послание).
[2] Переписка… С. 52, 162.
[3] Переписка… С. 101-102. См. подробный анализ вербальной конструкции: Сагит Фаизов Переписка Ивана Грозного… // sagitfaizov.livejournal.com/.
[4] Переписка… С. 101.
[5] Переписка… С. 153, 43.
[6] Контаминация камня и кирпича и связь этих двух символов с персоной Ивана Грозного, а также со взятием Казани подтверждается числовой символикой слов «камень» и «кирпич»: сумма полных числовых значений букв слова «камень» равна 116, а сумма составляющих это число цифр равна 8; сумма полных числовых значений букв слова «кирпич» равна 296, а сумма составляющих это число цифр равна 17, которое в результате равно 8. Но восьмерка является одним из двух «счастливых» чисел Грозного (вторая - четверка), генерированных сценарием осады и штурма Казани.
[7] В 4-м пророчестве Господь говорил избранному пророку: «И ты, сын человеческий, возьми себе кирпич, и положи его перед собою, и начертай на нем город Иерусалим; и устрой осаду против него…» (стих 1). Иезекииль должен был «осаждать» Иерусалим в течение 430 дней (и лет). По правилам мистико-символической математики, адептом которой был Иван Грозный, десятикратное уменьшение или увеличение числа не меняло его мистической сущности и смысла. Поэтому 430 дней «осады» погрязшего в грехах Иерусалима были равны 43 дням осады Казани, которые держал в уме главный воевода русского войска, размышляя над картой столицы ханства и ее окрестностей.  Осада города длилась 43 дня, в ходе ее царь также обращался к знамениям, заключенным в пророчествах Иезекииля. Подробно этот вопрос рассмотрен мной в статье, представленной в 3-й выпуск сборника «Средневековые тюрко-татарские государства».
[8] Переписка… С. 104.
[9] Переписка… С. 43.
[10] Сагит Фаизов Ливонские эмблемы на Большой государственной печати Ивана Грозного // sagitfaizov.livejournal.com/. Подробную характеристику связей текстов Ивана Грозного и псевдоКурбского с эмблемой «рижского архиепископа» и рисунка с «лилией», «веретеном» и «птицей» на эмблеме см.: Сагит Фаизов Переписка Ивана Грозного…   // sagitfaizov.livejournal.com/.
[11] Подробнее о значении сибирской стрелы для прочтения ливонских знаков см. Сагит Фаизов Ливонские эмблемы…  // sagitfaizov.livejournal.com/.
[12] Соображения относительно идентификации собак см. в ст-е: Сагит Фаизов Символика изображений региональных эмблем на Большой государственной печати Ивана Грозного //// sagitfaizov.livejournal.com/.
[13] См. изображение: Кудрявцев М.П. Москва – Третий Рим. Историко-градостроительное исследование. Москва, 1994. С. 212. ПсевдоКурбский, назвавший в своем третьем послании рисунок на щитке эмблемы «рижского архиепископа» «пятоградной гнусностью» и отвечавший Грозному по поводу других шаржей на кн. Курбского скабрезностями, негативно оценил совокупность всех региональных эмблем печати, указав на их расхождение с требованиями веры. Он сделал это иносказательно – в том же третьем послании: «Но исповедую грех мой, иже принужден бых за твоим повелением Витепское великое место и в нем двадесять четыре церкви християнских сожещи. Тако же и от короля Сигисмунда Августа принужден бых Луцкие влости воевати. И тамо зело стрегли есмы вкупе со Корецким князем, иже бы неверные церквей божиих не жгли и не разоряли» (Переписка… 108-109). Сожженные церкви в данном случае – иносказательный образ, за которым скрываются 24 региональные эмблемы Большой государственной печати. Верность такого предположения подтверждается «уточнением», которое псевдоКурбский сделал относительно последнего цитированного утверждения: «И воистину не возмогохом множества ради воинъства устрещи, понеже пятьнадесять тысячей тогда с нами было войска, между которыми немало было ово варваров измаильтеских, ово других еретиков, обновителей древних ересей, врагов креста Христова: и без нашего ведома, по исхождению нашем закрадшееся, нечестивые сожгли едину церковь и с монастырем» (Переписка… С. 109). Церковь и монастырь, сожженные нечестивыми, - это две Голгофы (лицевой и обратной стороны печати). Если региональные эмблемы псевдоКурбский готов уничтожить сам – по вине (созданные «повелением») царя, то символы Голгофы объявляются уничтоженными (самим соседством с 24 эмблемами).

Иллюстрации

Большая государственная печать Ивана Грозного, лицевая сторона. Источник копирования: http://www.proshkolu.ru/user/lenagerczen2009/folder/18007/
Большая государственная печать Ивана Грозного, оборотная сторона. Источник копирования:
http://bspu.uni-altai.ru/Faculty/History/atlas/rus/ist_reg/index.html
Ливонские эмблемы Большой государственной печати. Источник копирования: http://www.nkj.ru/archive/articles/11696/
Видение пророка Иезекииля на реке Ховар. Икона. Из ризницы Соловецкого мн-ря. Вт. пол. XVI в. Источник изображения: liveinternet.ru

Фаизов С.Ф. Обычные смыслы региональных эмблем Большой государственной печати Ивана Грозного.
Опубликована 2 октября 2011 г.