Previous Entry Share Next Entry
«Москва! Москва! Не стреляйте!»
sagitfaizov
Сагит Фаизов

«Москва! Москва! Не стреляйте!» Нападение на турецкое посольство на Северном Донце в январе 1642 г. (несколько свидетельств).






В малоизученной истории русско-турецких взаимных связей XVII в. остаются затененными как основные процессы и явления, так и многие события, воссоздание которых имеет принципиальное значение для предстоящего переосмысления качественных характеристик эволюции двусторонних отношений с 1497 по 1700 г. Одно из таких событий относится к январю 1642 г., когда на р. Северный (Северский) Донец подверглось нападению неизвестных людей турецкое посольство, направлявшееся в Москву в сопровождении гонца Богдана Лыкова, толмача и второго гонца Афанасия Букалова, толмача Ивана Есипова и крымских гонцов. Б. Лыков и А. Букалов возвращались из Стамбула, И. Есипов примкнул к ним в Крыму. В ходе нападения турецкий посланник Магмет (Мухаммед) ага Муфтарак (1) был убит, в том же бою погибли 6 людей из его свиты. До Москвы доехал родной брат Магмета-аги Мустафа, ошибочно названный С.М. Соловьевым посланником (полномочий посланника Мустафа не имел) (2).

Северодонское нападение произошло в местах, контролируемых донскими казаками, и предшествовало оставлению крепости Азов, взятой казаками 18 июня 1637 г. Но связь «азовского сидения» и северодонского происшествия заключалась не только в единстве времени и места двух событий. Некоторые важные детали происшествия и последующего свидетельствования очевидцев заставляют предполагать, что связь между двумя событиями была казуальной и что убийство турецкого посланника не было случайным актом. Происшествие отразилось в нескольких свидетельствах: расспросных речах беглого полоняника Лариона Колодезного, двух расспросных речах толмача Афанасия Букалова, расспросных речах и отписке переводчика Богдана Лыкова, которую Посольский приказ маркировал также именем А. Букалова (3). Из этих пяти рассказов наиболее подробными являются расспросные речи А. Букалова, записанные в Посольском приказе (другой, ранний вариант его речей был записан в съезжей избе г. Валуйки), и отписка Б. Лыкова. Все рассказы разнятся между собой, но расхождения заключаются не только в сравнительном избытке/дефиците деталей происшествия. Есть и иные, более важные расхождения: рассказы предлагают взаимоисключающие версии нескольких эпизодов внутри происшествия или сообщают об эпизодах, действительность которых выглядит маловероятной в контексте параллельного сообщения. При всем том у историка нет нужды выстраивать картину происшествия, отдельную и отличающуюся от картины всех пяти рассказов и трех рассказчиков. Среди пяти рассказов есть два, которые не противоречат друг другу: расспросные речи Л. Колодезного и отписка Б. Лыкова. Но есть три рассказа, которые противоречат двум названным свидетельствам: расспросные речи Б. Лыкова и А. Букалова (у второго – в двух различающихся между собой записях: валуйской и московской). Свидетельство Л. Колодезного принадлежит человеку, который наблюдал за нападением на посольство издали – от Святогорского монастыря, тогда пещерного (4). Б. Лыков и А. Букалов пережили событие как непосредственные свидетели (отчасти были потерпевшими) и оставили после себя развернутые тексты, но правдив лишь один из них – тот, который написан рукой самого переводчика, его отписка. Собственная версия переводчика и профессионального литератора Богдана Лыкова, подкрепленная показаниями Л. Колодезного, тождественна событиям и легко находит свое место в контексте сопутствующих происшествию региональных военно-политических процессов. Протокольная точность не отменяет литературных качеств подлинного рассказа Б. Лыкова, первой в истории русской словесности зарисовки в стиле «non fiction» - с дискретной фиксацией мизансцен трагической панорамы, отделенной от наблюдателя холодным течением узкой реки.

Прологом к разгрому стали несколько событий 1641 г.: поездка Б. Лыкова и А. Букалова в Стамбул, имевшая своей задачей сбор сведений о приготовлениях турок к штурму Азова, ответное отправление с ними Магмет-аги для понуждения московского правительства к возвращению крепости, решение царя о созыве Земского собора ввиду ожидаемого приезда турецкого посланника. Все эти события находились в ауре острейшего противостояния Османской империи и России, достигшего своей кульминации летом и ранней осенью 1641 г., когда турецкие вооруженные силы предприняли мощный по числу войск и огневой поддержке, но безуспешный штурм крепости. Возвращавшиеся из Стамбула Б. Лыков и А. Букалов через гонцов отправили в Москву два письма с извещением о решимости турецкой стороны предпринять новый штурм Азова в следующем году. Канцелярия турецкого падишаха в начале 1642 гг. трижды известила царя о нетерпимости дальнейшего затягивания решения азовского вопроса. Донские и сидевшие с ними в Азове запорожские казаки, со своей стороны, писали в Москву о невозможности удержать крепость без дополнительной помощи правительства оружием, боеприпасами, продовольствием и войсками. Дальнейшее уклонение русского правительства от признания своего участия в удержании крепости к началу 1642 г. стало невозможным, но переход к открытой поддержке азовского казачьего гарнизона означал инициирование войны с Османской империей. Царь Михаил Федорович и его окружение допускали вероятность такого выбора, но решиться на него без санкции общероссийского совещания сословий не могли. Поэтому в Москве созывается Земский собор.

Он начал свою работу 3 января - с организационного заседания. После него последовали совещания служилых и посадских людей с целью делегирования их представителей на собор, вне Москвы выборы не проводились, провинциальных служилых людей и посады городов на нем представляли те, кто в конце декабря 1641 – январе 1642 г. уже находился в Москве (5). В ноябре и декабре 1641 г. в столице находилась также делегация азовских казаков, в состав которой, в частности, входил Федор Порошин, предполагаемый автор «Повести об азовском осадном сидении». Повесть была ничем иным, как памфлетом-обращением к участникам предстоящего Земского собора, московскому населению и ко всем, кто находился в Москве (6). Написание ее именно в декабре, после приезда казачьей делегации в Москву, подсказывает, что идея собора уже витала в воздухе ранней зимой 1641 г. и что какие-то подготовительные мероприятия уже проводились. Но в течение первого зимнего месяца Посольский приказ не располагал надежными сведениями о состоянии дел в Турции и планах турок на будущий год. Без такого рода информации начинать заседания собора было нерационально. Ожидаемые с великим нетерпением известия поступили в приказ 2 января (7). То были отписка Б. Лыкова и А. Букалова и письмо царю от главного переводчика османских падишахов Зульфикара-аги, отправленные 19 октября из Стамбула, накануне выезда оттуда русской и турецкой дипломатических миссий. В отписке Б. Лыков и А. Букалов впервые сообщили царю, что, несмотря на летнее поражение, в следующем году «одноконечно войско великое под Азов будет» (8). Письмо Зульфикара-аги подтверждало предположение московских наблюдателей, выезжавших из Стамбула. Переписывавшийся с царем Михаилом Федоровичем по поручению первых лиц империи переводчик не выдвигал никаких требований, напрямую связанных с Азовом, но его совет поторопиться с высылкой большого посольства в Стамбул не имел никакого другого смысла, кроме как предварить высылку посольства сдачей Азова (9). Заседания собора, как видим, начались на следующий день после получения писем.
Лыков с Букаловым и турецкая дипломатическая миссия в этот день находились уже в Крыму. Через месяц они могли оказаться между Белгородом и Тулой, через месяц и одну неделю быть в Москве. Благодаря донесениям грека Антона Константинова, прибывшего в Москву с упомянутыми письмами 2 января, Посольский приказ приблизительно представлял себе, когда ожидать Магмет-агу в русской столице. Показания одного полоняника 10 января (10) и новая отписка от Б. Лыкова и А. Букалова, полученная приказом 22 января, могли помочь приказу точнее вычислить эту дату. И она опять с большой вероятностью приходилась на срок не позднее 15 февраля. К этому сроку (в лучшем варианте - в начале февраля) Земский собор должен был завершить свою работу, а царь и Боярская дума вынести окончательное решение относительно того, возвращать или удерживать Азов. Само завершение заседаний собора до приезда турецкого посланника имело не меньшее внешнеполитическое значение, нежели совет и мнение, над которыми собор работал: турецкая сторона не должна была знать о проведении в Москве столь представительного совещания по азовской проблеме (11). Ведь в течение четырех с половиной лет «азовского сидения» русское правительство категорически отрицало в переписке и переговорах с Баб-и Али какую-либо связь между собой и взятием крепости. Удерживание и сдача крепости также выводились за пределы компетенции Москвы. Возвращение крепости, к чему в конечном итоге склонилось русское правительство, не могло и не должно было быть жестом самой Москвы. В противном случае, помимо дипломатического конфуза, русское правительство могло натолкнуться на явный или неявный иск османов по поводу возмещения нанесенного империи ущерба. 3 января трудно было предсказать, как долго продлятся заседания собора, но вопрос, вынесенный на его рассмотрение, был непростым, а настроения среди его участников не обещали скорого согласованного решения. Поэтому вероятность приезда турецкого посланника до окончания заседаний собора в первый день его работы должна была оцениваться как очень высокая. (Собор, как известно, так и не пришел к качественному единогласию, день завершения его заседаний остается неизвестным.) Не было единства и в Боярской думе. Ни в январе, ни в феврале, ни даже в марте русское правительство не имело однозначного ответа на жизненно важный внешнеполитический вопрос. Лишь в апреле, после смерти руководителя Боярской думы И.Б. Черкасского и возвращения из Азова А. Желябужского и А. Башмакова, осматривавших город, московской политической элите удалось прийти к окончательному решению. 30 апреля царь указал казакам оставить крепость. Таким образом, приезд турецкого посланника в Москву в январе или в первой половине февраля был крайне нежелательным для русского правительства. Приезд его во второй половине февраля был допустим, но тоже нежелателен, поскольку в Москве еще могли оставаться провинциальные участники собора, а московская улица (чьи представители очень экспансивно заявили свои социальные требования на соборе) должна была переживать его итоги как злобу дня. Мустафа был допущен в Москву только в конце марта.

…28 января в пятницу три дипломатические миссии в составе 77 человек, преодолев чуть заснеженную степь, вышли к берегу Северного Донца несколько западнее (выше по течению) правобережных гор, на склонах которых располагался Святогорский монастырь. Зима была мягкой, и река уже открылась, но местами у берега лед еще держался. На берегу напротив монастыря нашлись три вмерзшие в лед лодки. Их вытащили изо льда, настелили на три связанные вместе лодки плетень их хвороста, и таким образом сладили плот, способный выдержать двух-трех коней.

В тот же день, по версии А. Букалова, он ходил в Святогорский монастырь и спрашивал у старцев, что им известно о ворах, нет ли их поблизости. Старцы отвечали, что ничего о ворах не слышали, а если они и есть где, не дадут о себе знать.

Ночевали путешественники на берегу. Переправа началась рано утром в субботу 29 января. Первым переправились Магмет-ага и его люди, хотя Букалов ему советовал в первую очередь переправить крымских людей, «легких и оружных», с тем, чтобы они выставили на северном берегу заставы. Но Магмет-ага его не послушал. С ним же переправился толмач Иван Есипов. Когда турецкий посланник и его люди переправились, на «ногайском» (северном) берегу Донца появились неизвестно какие люди, человек сорок, пешие, и начали стрелять по туркам, затем секли саблями. (По версии Букалова и расспросным речам Б. Лыкова: появились запорожские черкасы.) Один из них, улучив момент, выстрелил из пищали в голову по Мустафе-аге, и тот скончался. (По версии А. Букалова и расспросным речам Б. Лыкова, посланника убили «черкасы», по версии отписки Б. Лыкова - застрелил «мужик».) В завязавшемся бою погибли шесть человек из свиты посланника и один из нападавших. Нападавшие в середине боя открыли огонь по южному берегу и застрелили коня у Б. Лыкова, попав коню в голову, Лыков же держал коня под уздцы. Ранили крымского татарина. (Эпизоды отсутствующие в обеих речах А. Букалова.) Б. Лыков и А. Букалова кричали нападавшим: «Москва! Москва! Послы! Не стреляйте!» - но те только усилили огонь. Затем несколько человек из разбойников нагими переплыли на южный берег, взяли лодку, положили на нее вещи русских гонцов и вернулись с добычей к ватаге. (По версии А. Букалова и расспросным речам Б. Лыкова, переправившиеся на южный берег человек двадцать разбойников напали на русскую и крымскую миссии и гонялись за членами миссий на «крымской стороне».) В то время ватага огнем отгоняла от южного берега крымских и русских людей. Опасаясь появления сообщников разбойников на южном берегу и испытывая давление огнем с северного берега, русские и крымские люди разбежались по лесу, а затем собрались в Святогорском монастыре. (В валуйских речах А. Букалова: «И он, Офонасей Букалов, да Иван Есипов с тово погрому побежали во Святые горы, а переводчик Богдан Лыков з достальными крымскими людьми, с чаушевым братом и с крымским гонцом побежали на крымскую степь». В расспросных речах Б. Лыкова присутствует сходное сообщение без упоминания И. Есипова.)

В монастырь же подтянулись оставшиеся в живых люди турецкого посланника. Они подтвердили смерть Магмет-аги. Мустафа плакал, Богдан Лыков его утешал. Еще до появления этих людей Мустафа и крымские гонцы стали обвинять Лыкова в том, что нападавшими были русские люди из Валуек. Лыков оправдывался: «Никако не русские люди», - добавив, что «литовские люди» (украинцы) раньше на Тору уже нападали на русское посольство, шедшее в Крым. В тот же вечер, несмотря на наличие пятерых раненых, Мустафа-ага, крымские гонцы и Б. Лыков ушли из монастыря, направились вверх по течению реки и спустя сутки переправились через Донец возле Царева городища. А. Букалов и И. Есипов, выпавшие из отписки Б. Лыкова после того эпизода с убийством его коня, объявились в Валуйках 4 февраля. В тот же день Б. Лыков прислал к Ф. Голянищеву гонца с просьбой встретить его и его спутников на дороге от Царева городища. После переправы три миссии несколько дней блуждали в степи - без пищи, при нехватке коней, и испытывали другие лишения.

Рассмотрим основные противоречия и несовпадения между свидетельствами. Ходил или не ходил А. Букалов в монастырь 28 января? Б. Лыков как бы не заметил этого визита, хотя такой визит - обстоятельство, безусловно, важное. Ведь речь идет о предупреждении возможного нападения «воров». Из двух людей официальной части русской миссии руководителем был Б. Лыков, и получается, что он не заметил мотивированного служебной необходимостью ухода своего подчиненного с места переправы. Но Букалова не заметил и Ларион Колодезный. Тот 28 января находился в монастыре и внимательно следил за всеми приходящими в обитель (поскольку ему нужно было уйти из монастыря в какой-либо пограничный русский город с надежными спутниками). Ларион отметил приход в монастырь в тот день (он его датировал 27 февраля, а нападение – 28 февраля, явная ошибка) трех арбачеев (русских возниц) и с ними же четырех крымских татар – «для запасу и судов». Заметим, что монастырь в то время был пещерным, из построек вне пещер он располагал разве что оградой и подсобными помещениями. То есть пространство перед пещерами легко обозревалось любым наблюдателем, расположившимся у входа в обитель. Перепутать толмача с арбачеем Ларион не мог, эти люди имели довольно далеко отстоящие друг от друга социальные статусы, к тому же Ларион, наверняка, беседовал с пришедшими, ведь ему нужно было узнать о возможности присоединения к миссиям для возвращения на родину. Таким образом, у нынешнего исследователя есть основания полагать, что если А. Букалов куда и уходил 28 января, то отнюдь не в монастырь или посетил его попутно и с особыми предосторожностями, так, чтобы посещение не было замечено лишними людьми. Последующие свидетельства находятся в силлогическом согласии с таким предположением.

Не подтверждается рассказом Б. Лыкова и вторая мера А.Букалова по обеспечению безопасности переправы – его совет Магмет-аге переправляться после крымских гонцов. И не то здесь важно, что Лыков не слышал разговора на этот счет (он мог его не понять, поскольку не владел турецким), а то, что он, руководитель русской миссии, в первую голову отвечавший за безопасность передвижения объединенной посольской группы на российской границе, ничего не знал об этом разговоре.
Один из наиболее загадочных эпизодов в свидетельствах А. Букалова – переправа И. Есипова через реку вместе с турецким посланником на северный берег и обратная его переправа на южный уже в ходе относительно короткого боя - под огнем разбойников и без плавсредств (все три лодки в начале нападения находились на противоположном берегу). Обратная переправа Есипова не упоминается Букаловым, но разгром, по его валуйским речам, заканчивается бегством двух толмачей в монастырь. Эпизод этот тем более невероятен, что в ходе боя трое разбойников нагими переплыли на южный берег и с пожитками русской миссии вернулись на северный. Переплыви январский Донец Есипов – пусть в одну сторону, но без огневого прикрытия – такой эпизод не мог остаться не замеченным Б. Лыковым. Если бы Есипов действительно одолел студеную реку вплавь, он не преминул бы сам доложить об этом в Посольском приказе (такого рода деяния учитывались при определении размера жалования). Но, вернувшись в Москву, Есипов позабыл о своем подвиге (в Валуйской съезжей избе подтвердил). Из расспросных речей Букалова эпизод сдвумя героическими переправами Есипова тоже исчезает. Напомню, Б. Лыков не заметил и первой его переправы. Судя по всему, Есипов на северный берег не переправлялся (поэтому не испытывал необходимости плыть затем на южный). Единственно возможное объяснение выдумки двух толмачей с переброской одного из них на северный берег – усиление свидетельства их обоих о принадлежности нападавших к запорожцам. Присутствующий в момент нападения в нужном месте толмач должен был видеть разбойников вблизи и даже слышать их разговоры. Он таким образом мог обеспечить надежное правильное свидетельство. Но толмачи, видимо, перестарались. Две переправы Есипова должны были заметить и запомнить не только они, а многие другие оставшиеся в живых члены трех миссий. За отсутствием таковых возникала опасность, что, потребуй турецкая сторона подробного письменного отчета об убийстве ее посланника, эпизоды с Есиповым, не подтвержденные многочисленными свидетелями, подданными султана и хана, могли бросить тень на всю письменную версию происшествия. Эти эпизоды должны были быть устранены из речей Букалова и были устранены. Соответственно, они не попали в челобитную Есипова о награждении его жалованьем.

Расхождение между валуйскими речами Букалова и Лыкова и отпиской Лыкова по идентификации нападавших («запорожские черкасы» в одном случае, «неведомо какие люди», стрелявший в посланника «мужик» в другом) – ключевое расхождение четырех (по количеству авторов - двух) основных версий события. Именно вокруг идентификации разбойников выстраивается изложенная выше откровенно ложная версия перемещений И. Есипова. Допущенное Б. Лыковым в споре с крымскими гонцами и Мустафой предположение о «литовских ворах» было адресовано оппонентам, представлявшим другие страны, и имело целью защитить репутацию своего государя. Когда же Лыков обращается к начальным людям Посольского приказа, он считает своим долгом обозначить нападавших так, как он их воспринимал: «неведомо какие воровские люди», «мужик». Этот мужик, выстреливший посланнику в голову, уже в силу конкретики описания убийства выглядит более убедительно, чем «черкасы» Букалова, «убившие ис пищали до смерти». В совместной Б. Лыкова и А. Букалова челобитной о выдаче жалованья, поданной после отписки, приказ разрешил оставить обобщенную дефиницию Лыкова, «черкас» или «литовских людей» там нет (12).

Бегство Б. Лыкова с турками и татарами после разгрома в степь, а А. Букалова и И. Есипова – в монастырь, на что указывали в валуйских речах Букалов и Лыков – второй отмененный приказом фальшивый эпизод валуйских речей. В выправленной, московской версии речей Букалова переводчик, два толмача, их люди, турки и татары – все незадолго до темноты 29 января собираются в Святых горах. Но в чем был смысл первоначальной, фальсифицированной версии эпизода с бегством трех миссий от переправы? Не в том ли, что воевода Голянищев, получивший некие указания на этот счет, должен был 8 февраля, когда он беседовал с Лыковым, подгонять показания Лыкова к показаниям Букалова с Есиповым от 4 февраля, а два толмача, пришедшие в Валуйки на четыре дня раньше переводчика, не могли и не должны были объяснять воеводе, каким образом они оторвались от основного состава объединенной дипломатической миссии, если 29 января все оставшиеся в живых ее члены собрались в монастыре? В отписке Б. Лыкова А. Букалов после разгрома (точнее, после эпизода с криками «Москва! Москва!») перестает упоминаться. Он не участвует в крайне важном для всех невольных участников происшествия объяснении главных лиц миссий по поводу того, какие или чьи люди совершили нападение. Не участвует и в эпизоде ухода объединенной миссии из монастыря (по словам Букалова, у него тогда отняли коня). То есть выправленная версия предвечерних событий 29 января, отменив свою собственную антитезу, осталась в антагонизме с версией отписки Б. Лыкова.
Игнорирование Лыковым Букалова в финальной части событий 29 января и взаимоисключающие версии этих событий подсказывают, что субботним вечером события в монастыре или рядом с монастырем развивались не так, как они отразились в валуйских речах и не так, как изобразил их в Москве Букалов. И канва событий была такова, что валуйский воевода о ней не должен был знать. То есть события должны были иметь такую подоплеку, какую мог ведать лишь Посольский приказ. Очень важный ключ к пониманию того, что скрыли толмачи от валуйского воеводы и коррекция расспросных речей Б. Лыкова, предпринятая воеводой, дает молчание переводчика в его отписке. А именно те случаи, когда он молчит о действиях номинально подчиненного ему толмача. Таких случаев два, и оба связаны с монастырем. Первое молчание относится к уходу Букалова «в монастырь» 28 января, второе – к пребыванию или отсутствию Букалова в обители после разгрома. Похоже, Б. Лыков не видел связи толмача с монастырем 28 числа и не видел его в монастыре 29-го. Где в действительности был толмач, когда Лыков не видел его рядом, он знать не хотел (13). И демонстрировал свое нежелание это знать - тем, что исключил своего спутника и помощника, сопровождавшего его в течение восьми месяцев трудного путешествия в Стамбул, из заключительных страниц отнюдь не личных записей. То, о чем молчит переводчик, обнажают его коллеги из турок и татар. Речи их на этот счет не зафиксированы, но поведение красноречиво: они уходят из монастыря, оставляя в нем или, скорее, где-то поблизости Букалова и Есипова, в монастыре остаются двое слуг Б. Лыкова (14). Самого Лыкова турки и татары «от себя не отпустили». Он в отписке заметит, что «громленые люди думали Богдаша [Богдана. – С.Ф.] розсечи или живого в Крым весть». Если такие угрозы слышал переводчик, заработавший во время пребывания в Стамбуле авторитет честного и умного человека и никуда не отлучавшийся от своих коллег накануне разгрома, то репрессии в отношении Букалова, заслужившего в Стамбуле самую жалкую репутацию (15) и отлучавшегося 28 января из объединенной миссии неизвестно куда, могли быть несравнимо более жесткими. По совокупности обстоятельств нынешний историк должен предполагать, что турки и татары, а также сам Лыков (вспомним выстрел из-за реки в голову коня, которого Лыков держал под уздцы) имели основание думать, что именно Букалов навел разбойников (или казачий отряд) на объединенную миссию. (Отношения между переводчиком, одним из первых русских профессиональных литераторов, замечательно показавшим себя на и дипломатическом поприще, и неграмотным, склонным к авантюрам, заносчивым толмачом должны были быть, по меньшей мере, сложными.)

Какое другое обстоятельство, кроме обвинения или подозрения спутников Букалова в его связи с нападавшими, могло заставить Букалова скрыть от валуйского воеводы инициированное изнутри размежевание с ним большинства объединенной миссии и изобразить распад миссии как подчиненный внешним обстоятельствам акт, когда будто бы 20 переправившихся на южный берег разбойников заставили большую часть миссии рассыпаться и затеряться в степи? Никакой другой мотивации валуйской мистификации Букалова не видно. Но при принятии такого допущения встает вопрос о мотивации снисходительного отношения Посольского приказа к обеим ответственным лицам русской миссии в связи с тем, что один из них (руководитель) покинул своего товарища на полдороге, и оба дали взаимоисключающие показания по поводу очень важных эпизодов происшествия (валуйские речи толмача уже находились в руках посольских дьяков к моменту записи его показаний в Москве). Не заинтересовались дьяки выдумками Букалова и после того, как получили на руки отписку Лыкова, противоречащую валуйским показаниям обоих участников и свидетелей происшествия. Даже аннулирование Букаловым собственной уверенной идентификации нападавших с запорожцами в челобитной о выдаче жалованья, которую он, в отличие от отписки, писал вместе с Лыковым (16), не заставило дьяков задать ему дополнительные вопросы. Объяснения, конечно, были. Но деликатные, сугубо устные, и, судя по тому, какую высокую надбавку к поместному окладу, денежному и кормовому жалованью получили переводчик и толмач («не в образец другим») деликатная часть поручений толмача была сочтена успешно выполненной.

Б. Лыков же получил повышенное неординарное жалованье по двум мотивам: за успешную деятельность в Стамбуле и за то, что едва не погиб от пули, направленной в него его же товарищем (17).

Сноски и примечания.

1. Возможно, сын Мутофорака-аги, приезжавшего в Москву в качестве посланника в 1631 г.
2. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. V. Москва, 1963. С. 222.
3. Почти все эти документы находятся в одном деле: РГАДА. Ф. 89. 1640. Оп. 1. Д. 1. Лл. 237-239 (валуйские расспросные речи Лариона Колодезного ), л. 246-248 (валуйские расспросные речи А. Букалова, маркированные также именем И. Есипова), лл. 257-265 (расспросные речи А. Букалова в Посольском приказе), лл. 306-312 (отписка Б. Лыкова, маркированная также именем А. Букалова, – в силу делопроизводственного правила обозначать отписки и статейные списки дипломатических миссий именами обоих официальных лиц). Расспросные речи Б. Лыкова зафиксированы в деле о посылке в Валуйки Василия Елчанинова для встречи турецкого посланника: РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1641. Д. 2. Лл. 101-103.
4. Монастырь был расположен тогда и расположен сейчас на склонах крутой горы (Святые горы). Северный берег Донца в этих местах низкий, поэтому от монастыря, с юга, открывается хороший перспективный обзор противоположного берега.
5. См. об этом: Земские соборы / Сборник очерков из истории государства и права Руси //Allpravo.ru - 2004г. http://www.allpravo.ru/library/doc313p0/instrum2359/print2437.html
6. Академик А.М. Панченко указывал исключительным адресатом Земский собор: http://panchenko.pushkinskijdom.ru, хотя нет никаких оснований полагать, что Порошин и его единомышленники не распространяли памфлет по всей Москве.
7. С.В. Рождественский в 1907 г. впервые связал срочность созыва собора с известиями из Турции и предположил, что какие-то принципиально новые известия поступили в декабре (Рождественский С.В. О земском соборе 1642 года // Сборник статей, посвященных В.И. Ламанскому. Ч. 1. СПб., 1907. С. 94-103). Рассматриваемые сегодня сведения подсказывают, что связь между поступлением писем из Турции и созывом собора была чрезвычайно короткой: всего одни сутки. Это же обстоятельство проливает наконец свет на характер заседания собора 3 января. С.В. Рождественский предположил (и с достаточным основанием), что 3 января заседало собрание приглашенной, но не избранной «земли», высшего духовенства и Боярской думы, на котором «земле» было предложено избрать лучших людей участия в работе собора, и заявлена цель созыва собора. Л.В. Черепнин в своей известной монографии не поддержал эту точку зрения, хотя и признал, что в обращении царя к собору содержалось предложение выбрать представителей служилых людей и посада (Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI-XVII вв. Москва, 1978. С. 264-272). В свете новых обстоятельств точка зрения С.В. Рождественского получает весомое подтверждение: в течение суток московская бюрократия могла созвать потенциальный состав третьей курии, но проведение элекции, пусть в одной лишь Москве, требовало большего времени. Предположение Л.В. Черепнина об участии выборных людей в заседании от 3 января не подтверждается при внимательном чтении протоколов собора: на л. 19 конец речи печатника Ф.Ф. Лихачева завершает первое заседание, с первой же строки л. 20 начинается рассказ о новом заседании (без даты), в котором не участвовал Освященный собор (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1642. Д. 1. Лл. 19-20 и др.).
8. РГАДА. Ф. 89. 1640. Д. 1. Л. 229. Имена Б. Лыкова и А. Букалова прозвучали на первом рабочем заседании собора – в зачитанном собору установочном письме (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1642. Д. 1. Л. 25).
9. Там же. Лл. 186-190.
10. Донские дела. Кн. 2. СПб., 1906. С. 373 (речи О. Шатрова).
11. Об этом, в частности, свидетельствуют беспрецедентные меры по изоляции турецкого посольства, которые предполагалось предпринять в декабре. Василию Елчанинову, который должен был сопровождать посланника и его свиту от Валуек до Москвы, предписывалось не допускать никакого общения турок и татар с населением, а в случае, если такой контакт имел место, Елчанинов должен был подвергать допросу любое лицо, находившееся в контакте. Возникновение подозрения в «воровстве» относительно такого лица или кто «плестися в речах учнет» были указаны достаточными основаниями для заключения подозреваемых в тюрьму. Посланник и его свита не должны были ничего знать о допросах и наказаниях заговоривших с ними русских людей (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1641. Д. 2. Лл. 35-36 {из наказной памяти В. Елчанинову}).
12. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. Д. 1. Л. 351.
13. О существовании рядом со Святогорским монастырем, по меньшей мере, одного обитаемого местечка донских или запорожских казаков надежно свидетельствует биография самозванца Вергуненка, жившего под Святыми горами на Северном Донце вместе с казаками в 1638 или 1639 г. (Соловьев С.М. Указ соч. С. 463-464). Ниже по течению от монастыря находились местечко Чернь и переправа Митякин Колодез, которой пользовались донские казаки, направлявшиеся в Москву (Донские дела. Кн. 2. СПб., 1906. С. 319). Местечко Вергуненка - наиболее вероятное место, куда мог направиться А. Букалов 28 января. Но вполне допустимо отождествление этого места с самим монастырем, пещерные помещения которого были очень обширными (длина коридора составляла 900 м.) Более важно то, что после повторного нападения разбойных людей на турецкую миссию юго-западнее Святогорского монастыря в 1642 г. запорожец, попавший в ходе нападения в плен, дал показания, что навел их на посольство старец монастыря (Соловьев С.М. Указ соч. С. 224). Гонец из Москвы по устоявшейся зимней дороге и при хороших погодных условиях мог доскакать до Черни или Святых гор за 6-8 дней.
14. Потап и Григорий (румын).
15. На аудиенции у великого везиря Афанасий не смог перевести для Б. Лыкова вопрос везиря о здоровье царя. Об этом случае Зульфикар-ага писал: «А как они были у честнейшего у великого друга Вашего у везирь азземова величества, и в те поры толмач ни единого слова исполнить не умел. И в те поры я, холоп Ваш, те слова везирь азземову величеству по достоинству выговорил и ведомо учинил» (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1640. Д. 1. Л. 193-194). Этот случай отмечен и в письме грека Ивана Петрова из Стамбула в Москву. «И имею надежу на бога, что послужити Вашему царскому величеству истинною душею и прямым серцем до окончания живота своего, - писал он, - только обмищенье учинилось, что не повелели есте послати иного человека досужего з Богданом Ивановичем Лыковым, чтоб языку разумел и чину. Токмо послали есте Офонасья, и он не разумеет, которому богу поклоняетца. И везирь его спросил о Вашем царском великом здоровье, и он не умел дать ответу. Только и знает, грозит гречаном и говорит им, и хвалитца, как, де, я зделал у казаков над Фомою (убийство Кантакузина в 1637г. – С.Ф.), тако ж, де, чаю зделать и над иными, да не увидят они впредь Москвы. Да только он и знает, встав поутру, пьет табак (курит. – С.Ф.), а табаке здеся заповедь большая, без пощады которого поймают и на каторгу сажают, хотя чеуша или служивых или каких-нибудь ближних людей царевых, и вельможам пощады нет» (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1641. Д. 1. Лл. 162-163). Из расспросных речей грека Антона Константинова, записанных в Посольском приказе весной 1642 г. об Афанасии Букалове: Афанасий должен был в Стамбуле разведать “турской ли царь сам прислал ко государю тои коруну (корону якобы от султана Мурада IV- C.Ф.) или он, Фома, затеяв такую коруну, зделав, привез ко государю ложно, а за то, де, Фома многие дары от государя принял. И как, де, про то услышели турские паши, и за то добро учали быть сумнительны. Да он же, де, Офонасей похвалялся и говорил: Я, де, заставил донских казаков Фому Кантакузина убить” (РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1640. Д. 1. Л. 203). О пребывании А. Букалова в плену и его странствиях по Средиземноморью в качестве матроса (когда он и выучил турецкий простонародный язык) см.: С. Фаизов Хождение за три моря Афанасия Букалова // Отечественные архивы. 1998. № 4. С. 86-88.
16. Писал в том смысле, что присутствовал при написании челобитной или ознакомился с ней после написания (Букалов указан вторым челобитчиком). Неграмотность Букалова явствует из эпизода, когда при получении им жалованья за 1644/1645 гг. за него «руку приложил» его сын Афанасий (РГАДА. Ф. 158. Оп. 1. 1643. Д. 3. Л. 150об).
17. Пуля, выпущенная в 1642 г., все же догнала его в 1647. Отправленный в Стамбул (впервые после поездки 1641-1642 гг.) он там умер. В 1646 г. в Стамбуле же умер посланник стольник С. Телепнев. А. Букалова в Турцию после 1641 г. не посылали, и, таким образом, симметричного ответа турок, наследников византийского двора во многих его обычаях, ему удалось избежать. И. Милославский и Л. Лазаревский, ездившие в Стамбул в 1643-1644 гг., не подпали под репрессии османов в силу того, что османы в то время заново отстраивали разрушенную до основания Азовскую крепость (отложенные по прагматическим соображениям репрессии последовали после восстановления Азова). Описанные инциденты стали прологом полного прекращения дипломатических визитов турецкой стороны в Москву в 1650-1700 гг.

Фотоизображение Святогорской лавры (в 17 в. - монастыря) из: http://forum.od.ua/showthread.php?s=db61149a341b3a6465348656d53e86c3&t=17335&page=1768


Comments Disabled:

Comments have been disabled for this post.

?

Log in

No account? Create an account