Previous Entry Share Next Entry
Воспоминания верхазовцев
sagitfaizov
Из книги Сагит Фаизов Краткий очерк истории и записи устного народного творчества села Верхазовка. Казань, 2006 (на татарском языке). В названии книги на татарском языке указано второе  наименование Верхазовки: Илмин.



Последний день фронтового друга
(Рассказал Хасан-абзий Арсланов)

Залечив раны, я выписался из госпиталя и вернулся в свою часть. Встретился с твоим дядей Саитом. Но не сразу. Один из наших боевых товарищей сказал мне: «Только что Фаизов Саит ушел на передовую с обедом для подразделения». Я пошел за ним, увиделись. Он мне говорит: «Наша рота между двух сопок стоит*, а ты сходи в четвертую часть, отметься». Солнце уже заходило в то время. Я побежал в четвертую часть. И тут начался артобстрел. Снаряды сыпались, как снег, кругом земля переворачивалась. Последний снаряд упал позади меня. Пошел я по дороге, указанной другом. Смотрю: он лежит. Затылок раскрыт, плечо раздроблено. Прилег рядом с ним, прослушал пульс – бьется. Пришел в сознание, говорит: «Друг, друг… Все… пришел мой последний час. Останешься жив, передай привет папе, маме». Вспомнил любимую девушку. И испустил последний вздох. Я опять пошел в четвертую часть. Мне дали в помощники двух солдат. Принесли тело Саита в четвертую часть. Тут и солнце зашло. Сказали: «Завтра похороните». На следующий день похоронили его в братской могиле**. Во втором ряду. Написал я… Дали бирку и каску. Я на этой бирке ножом нацарапал: «Фаизов». Каску и бирку положили в изголовье. Дали салют.
Вернувшись с фронта, никому обо всем этом долго не рассказывал. Трудно было об этом рассказывать. Первый из ваших родственников, кому я рассказал, это твоя тетя Саида-апа*** и ее муж Сафи-абый****.



Сафи-джизни и Саида-апа

* Описываемые события происходили возле с. Маево под Великими Луками.
** Ныне на этом месте находится мемориал погибшим воинам.
*** Саида-апа – Саида Илачевна Рахматуллина (урожденная Фаткуллина), первый врач из Верхазовки, получивший высшее образование, родная сестра моей бабушки Жамалии и Джамили-абыстай, упоминаемой в очерке о Мусе Джалиле (ЖЖ).
**** Сафи-джизни (абый) – Сафиулла Идеевич Рахматуллин, известный в Татарстане хозяйственный деятель, уроженец Алтаты. Саида-апа и Сафи-джизни - бабушка и дедушка историка Алсу Бикташевой.


Дитя войны
(Рассказ моей матери*)



На снимке слева направо: моя мама, ее сестры Роза-апа и Тянзиля-апа

Когда началась война, немец особенно преследовал и убивал евреев и коммунистов. Отец наш был коммунист, будущее наше представлялось в мрачном свете, и отец решил отправить всю семью из Ясиноватой в Верхазовку. В дороге нас никто не трогал. На стенку вагона прикрепили особую бумажку, подойдут почитают и уходят. А многих высадили, оставили на дороге со всеми вещами, сажали солдат на их места. Бомбежка была, бомбежку перенесли.
…Затем перенесли голод. Не давали даже колоски собирать. Было несколько не столь жестоких лет. Объездчики, бывало, били нас, детей. Догоняли нас и загоняли на колючки**. А мы босиком. Не выдержишь, бросишь свой мешок. Затем выходили на дорогу и садились в пыль. А он поднимает: «Давай, иди в правление». И шли – «под конвоем». Отобранные у нас колоски скармливали лошадям. Отобранные мешки надо было как-то возвращать. Народ собирался у правления, с утра до вечера, бывало, приходилось ждать – отдадут, не отдадут? Эти мешки, собственно, - наши завязанные с одного конца юбки. Они быстро растягивались, и мы ходили в этих мешкообразных одеяниях, если удавалось получить их назад. Так нас мучили наши земляки. И родственники среди них были.
Одно происшествие у меня на памяти. Вышли в поле с матерью. А она трусливая была, покойница. К поясу у меня мешок был привязан, на шее висели большие ножницы. Зашли впереди одного комбайна. На комбайне работал Саша Чуриков. Мы только впереди его комбайна ходили. Он издалека видел объездчиков, как увидит, машет нам рукой. А как объездчик уедет, свистел… Мать мне кричит: «Уходим, уходим, хватит!» Я маме: «Не возьму тебя больше, дома оставлю». Но однажды попались. Каким-то образом увидел нас объездчик. Гнал нас до села. Как дошли до села, легли у канавы, воды напились. Хоть и грязная вода была. Жажда доконала. Мешки бросили, объездчик их забрал и уехал.
Колхозные начальники тогда большую власть имели. Помощников у них было множество. «Закладывали» тех, кто им не нравился. Одного абзия забрали за то, что молитвы читал. По происшествии лет дочь разыскивала его, пыталась узнать, что с ним стало. Узнала. Оказалось, что за Урал его отправили. Больше ничего узнать не удалось. Однако известно, кто хлопотал о его аресте. Это Шабаев, тогдашний председатель сельсовета. Мучительства, которые причиняли детям, собиравшим колоски, во многом – его рук дело. Одну девушку, родившейся в 1928 году***, за 700 граммов зерна посадили в тюрьму на 7 лет. Она собрала недозрелый ячмень и рассыпала этот ячмень на крыше дома. Кто-то увидел и сообщил в сельсовет. Посадили бедняжку.
Так прошло наше детство. В 1948 году урожая не было. В 1949 году был голод. В 1950 году не было урожая, так же и в 1951 году… На улицу выходили и траву ели, горошинки выискывали****. Все люди, бывало, сидят вдоль улицы и выщипывают эти горошинки из травы. От земледелия никакого пропитания получить было невозможно. Давали по три сотки земли. А по закону полагалось на каждую семью по 40 соток. Но не давали эти начальники. Боялись, что если по столько земли людям дать, в колхозе работать не будут. Так и держали нас голодными.
В 1952 году плохой или хороший - урожай был. Как Сталин умер, Маленков налоги отменил. Да мало он успел сделать, сняли его. В 1956 году отменили принудительный займ. Из-за этих займов ни на что денег не оставалось. Меня, когда мне было 15 лет, записали принудительно на тысячу рублей займа. Так и ходят за тобой: «Подпишись, подпишись, будь патриотом». А во времена Сталина налоги были высокие. Мы обязаны были отдавать государству 350 литров молока, 40 килограммов мяса, 180 яиц, 1,5 килограмма шерсти*****. Да еще шкуры забирали. Маленков это отменил. У людей тогда появилось некоторое воодушевление.

* Фаизова (урожденная Сайфуллина) Елена Абдулхалимовна, этот ее рассказ был адресован историку из США Джоан Афферике.
** Бабушка моя Джамалия вспоминала, как, убегая от объездчика, женщины вошли в речку и заставили объездчика уехать, пригрозив выйти из воды голыми.
*** Из рода Уди.
**** По воспоминаниям бабушки Джамалии, ели также нижнюю часть камыша и корень солодки. Дядя Бари рассказывал, что в качестве мыла использовали какой-то сорт травы, в народе так и называвшей-ся «мыльной травой», в качестве чая заваривали траву под названием «чай Хабунь».
***** Количество шерсти с одной овцы.

Баня по-черному
(Из беседы моей матери с Саниха-абыстай* и сестрой Гульфия**)

Саниха-абыстай: Он был чудаковатый бабай… Калюк-абзий.
Мама: Работали мы возле дороги на Дергачи***, поливали. И вот Калюк-абзий го-ворит: «Сегодня пятница, пораньше уйду, попрошу ребят протопить баню. Соседа попрошу, Фагима Бозера». Сын его… Один из них Ахмат, а другой?..
Саниха-абыстай: А другой Касыйм.
Мама: Да, Касыйм.
Саниха-абыстай: Касыйм еще жив, а Ахмат умер.
Мама: Касыйм и Фагим вроде как прикреплены были к бане. Надоело им баню топить. Тут пришел Калюк-бабай: «Детки, а ну давай баню топить!» «Сейчас, сейчас, натопим!» А между собой: «Вот будет тебе баня! Надоело, достал ты нас дальше некуда!» Взяли они пилу, распилили покрышку от машины. Этой покрышкой черную баню**** и натопили. Сделав дело, говорят Калюку-абзий: «Ну, бабай, готово, идите». Калюк-абзий решил разделить компанию со своим отцом Салихом: «Папа, пошли, помоемся». Окошко у бани было маленькое, внутри темно, сажи не видно. Разделись, зашли. Калюк-бабай взял ковш, набрал воды и плеснул на камни. Сажа поднялась облаком, осела и прилипла к бабаям с головы до ног. Бабаи голыми выбежали из бани. А Фаим смотрит из-за забора: «Вот и ладно. Теперь не будете заставлять нас топить баньку!»
Саниха-абыстай (когда смех затих): О Господи, откуда ты эту комедию вытащила?
Мама: Калюк-абзий сам рассказывал на плантации. «Вчера, - говорит, - спектакль разыграли. Даже жены от нас убежали. Такая, вот, была история».
Калюк-абзий высокий был человек, на голове носил шляпу. Румия, мама Саита*****, была в нашем звене. Во время обеда все собирались в землянке. А Румия оставалась на грядках. Калюк-абзий забирался на крышу землянки, оглядывал все кругом. Высмотрит Румию, кричит: «Румия, опять ты вяжешь?» А Румия, покойная, и ухом не ведет. Тут Калюк-абзий бросал свою шляпу на землю и отправлялся к Румии. Подойдет к ней, вырвет ее вязанье из рук и закопает в землю. А Румия ему: «Ну, что ты сделал? Мне, ведь, замуж выходить, вязать надо приданое». Если в землянке кто после обеда вязал, Калюк-абзий говорил: «Отдыхайте, а не то порву ваше вязанье». Так нас заставлял отдыхать, работали, ведь, до темноты, много сил требовалось.
Фарит****** много таких историй знал, с собой все унес. Как начнет рассказывать, ночь напролет это продолжалось. Еще две истории у меня на памяти. Отец того Саита, который в сельсовете работал, Абдрахман, носил прозвище «Каменец-Подольский». И вот я носила я обеды Фариту. Он на поливном поле возле дороги в Дергачи на комбайне работал. Обед им не готовили. Как мама скажет: «Отнеси обед Фариту», - я бегу вдоль плотины, ног под собой не чувствую. Прибежала однажды, а Фарит на противоположном конце поля. А оттуда крик слышится: «Каменьп-о-д-л-ь-с-к-и-й, каменьп-о-д-о-л-ь-с-к-и-й!» Спрашиваю Фарита, когда он подошел ко мне: «Что это они кричат?» «А сейчас увидишь», - он говорит. Смотрю, Абдрахман-абзий, донельзя рассерженный, ругаясь, бежит к землянке – чтобы поймать ребят, которые ему кричали про Каменец-Подольский. А в это время на другом конце поля другие ребята выскакивают из канавы и воруют насыпленную там пшеницу. И каждый день такая картина наблюдалась.
Гульфия: Работала же голова у нашего народа. Не знаю, как у русских, а наши не давали себя обмануть и сейчас не дают. Находят выход из ситуации – прямо или вкось.
Мама: Народ наш находчивый, смелый. Марьянкай Чонгор, когда ходили к Новому пруду, наряжалась, как цыганка, рассчитывала обмануть таким образом сторожа. Она высокая была, своеобразная женщина. Там, на току, весовщиком работал Шавкат-абзий. Очень строгий человек. От весов-безмен взгляда не отводил. Пудовым ведром отсыплет зерна – и вот, один пуд. А Марьянкай, с намазанными свеклой губами и щеками возьмет да и спляшет перед ним. А тот нет-нет да и посмотрит в ее сторону. Женщины в это время успевали пуд отхватить. «Эх, черти, обманули меня все же, - скажет Шавкат-абзий, - давайте заново взвесим зерно». Женщины ему давали мягкий ответ, Марьянкай обнимала, и так его утихомиривали.
Чего только ни было, каждый день что-нибудь случалось. Мимо вашего дома ходили за колосками. Выйдем на дорогу, смотрим: вот следы Саниха-апа, вот Фарита, эти Фуата. Пыль лежала толстым слоем, следы хорошо сохранялись. «Значит, - говорим мы, - Фаизовы прошли. Они знают, куда идти, надо за ними держаться». Однажды, выйдя в дорогу, они доверили Фуату нести горшок с кислым молоком. Тот, как мог, берег свою ношу, но задумался и уронил ее на дорогу. Горшок раскололся, молоко вытекло. Фарит ему: «Что же ты, братец, что наделал?» «Что я сделал, уронил вот, горшок разбился», - отвечает Фуат. «И что теперь, что будем есть?» «Ничего есть не будем». А мы идем позади…
Саниха-абыстай: Какая замечательная была жизнь. Чуть не поумирали от голода.
Мама: Однажды мама (свекровь. – С.Ф.) сметану про запас оставила. А Фуат знал об этом. И есть ему хотелось. Не выдержал, съел сметану. Мама ему: «Как же ты всю сметану съел?» Фуат: «Один раз попробовал – вкусно, второй раз попробовал – тоже вкусно, мама. Так и съел».
Гульфия: Хорошо еще сметана у них была.
Мама: Корову держали они. Хорошая была корова. Если ее запрягали, тащила телегу не хуже лошади. Много раз случалось, что они мои колоски везли.
Гульфия: Тогда уже знали, кому помогать.
Саниха-абыстай: Да, ведь, соседями мы были, жили напротив.
Мама: К пруду ходили. Фарит, Фуат, Фагим… Ты тоже участвовала? Ходила к Новому пруду?
Саниха-абыстай: Нет речки или пруда, на которых я бы не побывала.
Мама: Проса много собирали – на Новом пруду. Ножницы у меня на груди висели, стригла просо – только шелест слышался, а руки опухали. Четыре мешка настригла однажды. И вы тогда много собрали. Середина осени была. Не успели поле скосить. Оставили. А народ прослышал. Привезла я эти четыре мешка домой, в горнице рассыпали, ходили по просу, спали на нем.

Разговор записан 9 мая 1999 года.

* Саниха-абыстай – Саниха Усмановна Ильясова (урожденная Фаизова).
** Гульфия – Гульфия Искендеровна Рахматуллина (урожденная Ильясова).
*** Там располагалась овощная плантация.
**** Черная баня – то есть не имевшая трубы, дым выходил в дверь.
***** Румия – Румия Рахматуллина, супруга Фагима-абзий Рахматуллина, мать Саита Рахматулли-на, мужа Гульфии.
****** Фарит – Фарит Усманович Фаизов, отец автора этих строк.


Из воспоминаний Бари-абый*

Послевоенное кино




После войны в Верхазовке довольно часто стали кино показывать. Наверное, те картины, которые привезли как трофеи из Германии, доходили и до Верхазовки. Мы, пацаны, при любой возможности стремились попасть в клуб, чаще всего через окно забирались. Смотрели, как богачи на фаэтонах катаются. Интересное кино было. Но и сами мы интересное кино устраивали. Однажды прислали из Дергачей нового киномеханика. А он стал следить, чтобы мы через окно в зал не лезли. Что тут было делать? Долго ломать голову не пришлось. Генератор тока с бензиновым двигателем стоял во дворе клуба. Киномеханик же, ясное дело, во время сеанса в своей будке находился. Мы же придумали писать на свечи двигателя. Свечи намокали, двигатель останавливался. Один раз механик выскочит, высушит свечи и запустит, другой раз. Наконец, ему это дело надоело. Пошел с нами на мировую. Мы вернули себе право прохождения через окно, а он освободился от тягостной заботы о сухости двигателя. На генератор мы не писали: там, ведь, был ток в 220 вольт…

* Мой дядя Сайфуллин Бари Абдулхалимович.

Кадры из фильма "Серенада Солнечной долины", источник: http://community.livejournal.com/antique_fashion/54125.html

Война между Самбураем и Штыком

На подростковом отрезке жизни мне пришлось много драться. Так произошло из-за того, что после войны мы, подростки, не могли получить хорошего воспитания. Да и впечатления от войны глубоко вошли в наше сознание и подталкивали, видимо, нас к дурным занятиям. Тогда мальчишки, подростки, парни села были разделены на два лагеря. В одном были ребята конца Самбурай, в другом – ребята Штыка. Граница между враждующими группами проходила ровно по центру села, там, где магазины. Если кто-то из противоположного лагеря нарушал границу, били беспощадно, мальчишки – мальчишек, подростки – подростков. Помню, однажды нарушил границу Рашит Намак, второй человек в команде Штыка, по прозвищу «Петька», зашел на нашу сторону, отмолотили его очень крепко. Об голову его саманный кирпич разбили, поднялся еле-еле, заковылял прочь. Дураки мы были – чего ты хочешь от детей, которые росли без отцов? А атаманом того конца был Ривгать Азизов, сильный, долговязый парнишка. Очень смелый был. При нем, кроме, Рашита – «Петьки» постоянно находился Раис «Палтау», тоже очень сильный парень.
Когда конец на конец сходились, получалась настоящая «Полтавская битва». С нашей стороны в таких схватках сражались Равыл Салихов, Равыл Селяев, Абдулла «Пестряй», Рашит Алимов, Рашит «Горда», Анвар и Шавкат из рода «Кара Бака», Рафик «Чонгор», Нариман «Котыбай». Всех не упомнишь. Когда к нам с той стороны речки присоединились Джабир и Фагим «Персияне», наша «армия» здорово усилилась. Но в самбурайском лагере нашлись и два изменника, два друга, два Фагима: «Макджан» и «Кутри»*. Как только это проявилось, поколотили их крепко. Дважды досталось Фагиму-абый «Макджану». Подействовало, стали на правильный путь, перешли на сторону Самбурая. В середине 50-х годов война затихла и прекратилась. Тогда к нам парни из Орошаемого, Осинова Гая, Дергачей приезжали на танцы. Им от нас, бывало, доставалось. Тут уж Раис «Палтау» позволял себе развернуться во всю свою силу.
* Причина «предательства» заключалась в том, что Ривгать Азизов доводился двоюродным братом Фагиму-абый «Макджану» (Фаизову).


Перекати-поле



В те времена, когда целинное освоение еще не прошло через наши края, в степи перекати-поле травы было много. И рослая она была. До человеческого роста вырастала, а в ширину достигала двух-трех метров. От дождя под кустом можно было спрятаться, дождь крону не пробивал. Когда наступала осень, мы, пацаны, брали лопаты в руки и выходили в степь – перекати-поле в небо запускать. Лопатой корень перерубишь, – он, если ветреный день, в небо взовьется, словно самолет. Иногда – сразу, без разгона, с того места, на котором рос. Летит он да еще жужжит. Такой у меня был первый летательный аппарат.

Изображение из: http://www.rasteniya-lecarstvennie.ru/358-rastenie-verblyuzhya-kolyuchka.html

О моем верблюде


В конце 50-х я работал водовозом. Дали мне дрожки о двух бочках и двухгорбого верблюда. Сильный был верблюд, мог не то что бочку, а сломавшийся трактор за собой тащить. Великан… Так его и называли. Когда нужно было воды набрать, заезжали в речку или пруд так глубоко, что бочки почти целиком в воду уходили. Не нужно особо наклоняться, чтобы зачерпнуть воды. На какую глубину не зайдешь, Великан спокойно тебя вытаскивал. Даже если колесо ломалось, все равно вытаскивал, даже «уф» не скажет. А как по дороге идет – словно самолет летит. Пыль поднимал – машины такую пыль поднять не могли. А бочки я мокрой тряпкой покрывал.
Лентяем он не был, но при удобном случае прятался. Посмотрит, никого не, тут же удирал. Далеко не уходил, находил лопухи и там залегал, чтобы не увидели. Время от времени поднимал голову, смотрел: не ищут ли? Не найдешь его, мог сутки на одном месте пролежать, лежит, жует себе «татарник». Хитрец… Ну, чего ты хочешь, эта скотина, ведь, из райских пределов вышла. Всевышний прогнал ее за слишком изворотливый ум. И лошадь Всевышний прогнал из рая. Сказал: уходите, работайте, помучайтесь с людьми вместе. Обычную траву, сено Великан не любил. Дай ему татарник и все тут. Неравнодушен был к курай-траве, срежет зубами снизу - и в пасть. Жевал, как молотилка. Видимо, в раю пристрастился ко всяким колючкам.
С гвоздями занятную штуку проделывал. Вобьешь гвоздь в стену, оставишь торчать шляпку, так он подходил, аккуратно хватал зубами шляпку и вытаскивал гвоздь. И подаст тебе. Большой или маленький – ему было все равно. Даже «пожалста» не скажет.
Бочки поднимал. Обхватишь бочку веревкой – он за веревку и поднимет. Полная бочка или пустая, не имело никакого значения.
Лошадей не любил. Если лошадь близко подходила, кусал лошадь за хребет, та, бедная, вырывалась и уходила ни жива, ни мертва.
Однажды я ему кулак сунул в нос, так он меня схватил за плечо и поднял. Покачал меня в воздухе и на землю аккуратно поставил. Кроме этого случая, между нами никаких столкновений не было. Четыре года мы вместе работали; так, рядом с верблюдом прошли мои юношеские годы*.

* Автор этих строк видел Великана в эти годы, один раз Бари-абый позволил мне посидеть меж горбов Великана.


Фәиз, Сәит Фәрит улы Илмин тарихының сүрәте һәм авыз иҗаты. Казан, 2006.

Cм. также о различных событиях истории села в 20 веке, начале 21 века и в последние годы, его людях - нескольких поколений - и его повседневности, природных достопримечательностях верхазовской степи в альбомах группы "Верхазовка: вчера и сегодня" в "одноклассниках": https://ok.ru/verkhazovk
В ЖЖ представлены также мои визуализации по теме "Цветы верхазовской степи" (тег). С.Ф.

Comments Disabled:

Comments have been disabled for this post.

?

Log in

No account? Create an account