Previous Entry Share Next Entry
Кот Казанский: татарин и царь
sagitfaizov


Сагит Фаизов
Кот Казанский: татарин и царь в восприятии русского после «взятия» Казанского, Астраханского и Сибирского ханств



Один из самых популярных героев русского лубка XVII-XIX вв. Кот Казанский, по мнению автора этих строк, был изначально связан не с образом Петра I, а с субъектами-атрибутами своей номинации – Казанским, Астраханским и Сибирским ханствами и подразумеваемым вместе с ними обобщенным образом татарина. Отождествление императора с Котом произошло спустя длительное время после возникновения анималистического героя (в лубке «Мыши кота погребают») и нашло свое выражение в лубке «Кот Казанский», возникшем в начале XVIII в., и имитациях сюжета с погребением, появившихся, вероятно после смерти Петра. Созданная в допетровское время картинка “Мыши кота погребают” рассказывала о коте, названном “казанским”, его взаимоотношениях с мышами (под которыми подразумевались преимущественно русские) и взаимоотношениях мышей между собой. Лубок имел нравоучительную и антиклерикальную направленность, это яркий образец социальной сатиры. В лубке «Кот Казанский» и имитациях сюжета с погребением имя и образ существующего, прочно вошедшего в общественное сознание фольклорного героя были трансполированы на императора, изменились смысловое наполнение и внешние признаки образа. Располагая тем же именем и той же легендой, что и предшественник, в XVIII в. в актуальной мифологии русского общества начинают свое самостоятельное существование двойники прежнего Кота Казанского, отличавшиеся от первообраза и различавшиеся
между собой (прежде всего энигматической атрибуцией подразумеваемой персоны).


Предположение о сатирической направленности обоих лубков исключительно против императора Петра Алексеевича, было высказано известным русским коллекционером, исследователем народной картины Д.А. Ровинским и поддержано еще более известным искусствоведом В.В. Стасовым (1), который специального исследования по этому вопросу не проводил. Их единственный не умозрительный аргумент в пользу выдвинутой ими же (при первенстве Д. Ровинского) версии состоял в том, смерть кота на одном-двух лубках датируется четвергом и «шестопятым» числом. (Петр I, как полагали Д. Ровинский и В. Стасов, умер в четверг с пятого на шестое января). Но император умер 28 января 1725 г., а датировка различных «событий» или «документов» четвергом, приходящимся на «шестопятое» число – характерная черта русского устного и письменного фольклора; в частности, некоторые списки «Калязинской челобитной» заканчиваются именно этой энигматической датировкой (2). Ни один из лубков с погребением кота не содержит однозначно истолковываемого намека на Петра; ни один из них не содержит какого-либо указания на европейскую «родословную» кота, хотя намек на Петра через «голландский ум» или «немецкий разум» был бы более естественен, чем через татарские лексические и изобразительные аллюзии. И все же возникновение в поздних (предположительно, с 3-й четв. XVIII в.) лубках ряда намеков, которые могут быть отнесены к деятельности и личностным качествам Петра, существенное изменение изобразительного ряда лубка дают основание предполагать его трансформацию, в ходе которой первоначально заявленные нравоучительные и антиклерикальные аллюзии оказались подмененными другими, имевшими антипетровское звучание.

Карнавал или похороны?



В первой по времени возникновения лубочной картинке кот не имеет ничего общего с обликом Петра, между котом и мышами нет анатагонизма, в индивидуальных изобразительных и лексических характеристиках доминирует добродушная интонация. Действие, в котором кот выступает как главное лицо, напоминает похоронную процессию, кота везут на кладбище, надписи на картинке (легенды) назойливо предлагают зрителю поверить в серьезность происходящего, но оно нарочито, траурная церемония пародируется почти всеми ее участниками: веселый музыкант Вавилко песни напевает, перед ним несут ушат «доброва питья выморознова, зяблава году, ис-по заходу», мыши из Рязани, прозванием Макары “лямками кота тянут, себе натсадно, а женам на белила”, рядом с ними мышь, бьющий в бубен, “старая мышь-блудница, прокурница” и другие веселящиеся персонажи. Праздничное, буффонадное поведение мышей естественно (если отвлечься от подтекста, заложенного автором), ведь они хоронят своего недруга. Но веселится и тот, кого хоронят, - кот. Лежа на санях со связанными лапами, он изображает мертвого. В зубах у него зажата мышка, выражение мордочки умильно умиротворенное.

Поп Колотило, его реальный прототип и литературный двойник.
Лишь два участника буффонады торжественно серьезны – Емелька-гробыляк, стоящий на санях с “телом”, и “татарской поп”. Первый персонаж, на мой взгляд, не имеет самостоятельной роли в смысловой палитре лубка. Он и “мышка-пономаришка, который тянет табачишка” составляют свиту “татарского попа”, а функциональная задача Емельки заключается в том, что именно он подсказывает зрителю, откуда происходят поп и пономаришка и какой конфессии они принадлежат. Подсказка включена в легенду Емельки в форме его адреса-атрибута: “с Покровки”. Автор лубка здесь имеет в виду собор Покрова Пресвятой Богородицы (церковь Василия Блаженного) в Москве, возле которого, в начале улицы Варварка, с незапамятных времен (не позднее сер. XVI в. ) собирались безместные попы и предлагали свои услуги населению по совершению треб, включая те, что были связаны с уходом человека из жизни (3). Здесь же обретались могильщики, пономари, дьячки. Впрочем, попы тоже не чурались черновой работы на похоронах, подряжались рыть могилы. На это обстоятельство указывает лопата за спиной “попа татарского безграматенайко” (такая же - в “руках” Емельки-гробыляка). Превышение предложения над спросом на поповской бирже труда на Покровке, стремление священников опередить друг друга в борьбе за заказчика нередко порождали драки между ними (4). Прозвище попа – “Колотило” – связано с этой печально известной стороной быта старой Москвы. Сказать о попе, что он с Покровки, автор лубка не решился, ведь в этом случае он мог бы быть обвинен в том, что называет православное духовенство “татарским” и в том, что изобразил духовных лиц в облике мышей, но при помощи легко прочитываемых его современниками намеков он недвусмысленно обозначил объект своей сатиры. Узнаванию попа помогала популярная в народе “Калязинская челобитная”, в которой безграмотный поп Колотило с Покровки учит монахов пьянствовать. Его татарская дефиниция в “Челобитной” отсутствует, он не татарин, но в помощниках у него ходит подьячий Сулим. Поп Колотило и подьячий Сулим названы в повести «лучшими бражниками» России (5). Старинная поговорка: «Живи Колотило за рекою, а к нам ни ногою», - подтверждает нарицательность имени лубочного и литературного персонажа и служит лишним доказательством его мнимой татарскости. («За рекою» - подразумевается, вероятнее всего, Москва-река. К Покровке (Крестцу) с юга примыкал Спасский мост, соединявший Замоскворечье с Красной площадью. На мосту и возле моста, собственно, и торговали лубками (изготавливали их в Измайлове под Москвой).

Главный грех мышей.
Хороня кота, который «сладко жил и слапко бздел», автор лубка посмеивается над татарином, и все же татарин и его ханства - не главный объект сатиры автора. Для него важнее высказаться по поводу господствующих нравов и социальной ответственности православного духовенства. Важно показать, что оно безграмотное, корыстолюбивое, пристрастное к питию и грубое по бытовым привычкам. Но мало того. Оно еще и в вере нетвердо, равно как и прихожане. Это главная мысль автора. Он явно не любит попов, к прихожанам-мышам у него отношение снисходительное, но и тех, и других он обвиняет в недостаточности у них любви к богу. Обвиняет, превратив их в мышей.
Современники оставшегося неизвестным резчика по дереву хорошо знали: человек, нетвердый в вере, подобен мыши, которая «угрызует от божественного писания словеса, неси таковый человек, но мышь…» («отгрызает слова от божественного писания, не человек он, а мышь») (6). Кого автор картинки высмеивал в первую очередь? Мастеровитый насмешник и обличитель смеется над всеми, кого он вывел на свое карнавальное представление. Но по-разному. Мыши у него любят пиво, курят табак, скоморошничают, мышки-женщины красят мордочки-лица и распутничают. За ними автор усматривает почти все смертные грехи. Они заслуживают наказания, как та мышка, которая повисла в зубах у кота. И все же ласковые прозвища, которыми он их наделил, рифмованное веселое косноязычие адресованных им легенд выказывают некую симпатию автора к мышам. Ощущается, что автор не отделяет себя от них, его ирония в значительной мере есть ирония над самим собой. И, напротив, важно восседающему на повозке «татарскому» попу автор нелицеприятно припомнил, что он «безграматенайко» и «Колотило». Лопата, которую он всучил Колотиле - в сочетании с повозкой, признаком привилегии и превосходства, книгой, признаком учености, - издевательски разоблачала претензию попа на важность и образованность.

Герой и антигерой.
Притворившийся мертвым кот антагонист попа. Между ними наблюдается сходство формальных признаков и противостояние неформальных. Кот и поп самые крупные фигуры лубка, обоих везут, оба «татарского» происхождения. Но кот плох разве только тем, что он «бздел». А по существу он герой, красавец, хотя и плут. Без плутовства ему нельзя. В антиклерикальном дискурсе лубка у него (и его плутовства) очень важная задача: показать вопиющую слепоту тех, кто отдалился от бога и «угрызует словеса от божественного писания». Мыши не распознали притворства кота, не видят даже того, что один из их собратьев находится в зубах у «покойника». Неведение в главном обрекло мышей на опасное заблуждение перед лицом вероятных злоключений повседневности. Не распознала хитрости кота толпа, но хуже всего, что не распознала подлога самая авторитетная мышь – поп, даром, что «татарский». Да ведь он не татарин вовсе, замоскворецкий или калязинский бражник!



Сани, двуколка и телега.
На ложную смерть кота указывает не только зажатая в его пасти мышка. Второй ясный намек виден из того, что кота везут на санках, в то время как «поп татарской» едет на двуколке, а мышка-казначейка везет пиво на телеге. Совмещение столь различных (зимнего и летнего) средств передвижения придает дополнительную абсурдность происходящему, усиливает интонацию «небывальщины», но основной смысловой акцент сделан автором не на противопоставление летних средств передвижения зимнему, а на сам факт использования зимнего средства – саней. Поместив кота на сани, автор напоминает зрителям о хорошо известном им явлении средневековой русской игровой культуры, когда принудительное катание на санях кого-либо означало осмеяние его через приобщение к потустороннему, «перевернутому» миру. В основе этого обычая лежало представление о том, что сани – символ смерти, потустороннего мира, изгнания (7). Везущие кота мыши не играют, они намерены похоронить кота всерьез, но сани и пойманная котом мышь подают зрителю однозначно прочитываемый сигнал: похороны ложны. На поздних лубках (без мыши в пасти кота и без Колотилы) сани (объявленные уже чухонскими) могли восприниматься как символическое приравнивание подлинной смерти Петра-кота к позорной игровой смерти.
Сани же (как атрибут смерти и изгнания) роднят Кота Казанского с рыбой, о чем ниже.

Эпитафия для «карающей десницы».
Смерть кота в программном лубке является ложной, и именно в этом заключается соль антиклерикальной составляющей содержания лубка. Не кота автор обвиняет в греховности и порочности мышей. Он обвиняет самих мышей и в первую очередь их пастырей. Основная смысловая неуместность отождествления императора Петра Алексеевича с Котом первого по времени возникновения лубка заключается в несовпадении народного представления о Петре (антихрист и злобствующий «казанский кот» у раскольников, искоренитель патриархата и главный виновник падения благочестия – у большинства остальных православных ) с теми ролевыми обязанностями, которые возложены в картинке на кота. Он явный плут и вероятный носитель справедливого, заслуженного мышами возмездия, «карающая десница». В системе представлений православных христиан о мироустроении носителем возмездия за прегрешения в бренном мире в течение многих столетий выступали восточные иноверцы: татары и монголы в XIII-XV вв., турки в XI-XV вв., крымские татары и ногайцы – в XVI-XVII вв. (8). Виновник грехопадения в этой системе представлений не мог выступать в роли “карающей десницы”: он должен был быть в числе наказуемых. Поэтому образ Кота Казанского, обладателя “ума астраханского и разума сибирского” гораздо легче проецировался на татар, чем на царя или императора.

Чурилко и Вавилко.
Поп Колотило – псевдородственник кота. Но есть среди мышей персонаж, которого можно подозревать в настоящем родстве с котом-татарином. Это Чурилка-зурнач, он же поповский кучер. Чурилка роднится с двумя фольклорными персонажами: героем русских былин богатырем Чурилой Пленковичем и Чура-батыром, героем татарского дастана с одноименным названием. Вручив Чуриле зурну, автор лубка, на мой взгляд, наделил его дополнительным, помимо имени, признаком восточной, татарской идентификации. У товарища Чурилы по музыкальному дуэту Вавилки-волынщика родства с татарами нет, но один из двух его литературных двойников Вавила-скоморох, происходивший из г. Тарса (на юго-востоке современной Турции), до ухода в монастырь имел двух жен. (Не исключено, что именно его, супруга двух жен, автор лубка, коллекционер грехов человеческих, и вывел рядом с татарином-мусульманином Чурилкой, заведомо склонным к обладанию второй женой.) Второй двойник лубочного Вавилы - герой былины “Вавило и скоморохи” (9). Таким образом, в лубке присутствуют два «подлинных» татарина (Кот и зурнач Чурилка) и один мнимый (татарский поп «безграматенайко» Колотило). Еще один персонаж – волынщик Вавилко – в своей родословной имел вероятного предка-мусульманина из города Тарса. С мусульманином же (подьячим Сулимом) в своем бытии вне лубка был связан и поп Колотило.
Присутствие Чурилки и Вавилки среди участников похоронного карнавала имело свою ролевую сверхзадачу. Помимо усиления буффонадности происходящего и подкрепления сквозной темы татарскости в русском, они (и барабанщик, вероятный скоморох)должны были подсказывать зрителю инобытийность изображаемого действия и подталкивали его к осознанию тождества между затеянной мышами небывальщиной и вторым инобытийным (загробным) существованием всех участников небывальщины, за исключением, может быть, кота. Отсылка персонажей лубка в загробный мир коренилась в широко распространенном восприятии русскими людьми XVI-XVII ст. скоморошества как игры в загробный мир (10).

Прототипы и родственники.
У Кота были свои фольклорные и литературные предки и родственники. Ближе всех к герою лубка находится Кот казанского царя (хана) из марийской легенды «Как марийцы перешли на сторону Москвы», рассказывающей об осаде Казанского кремля в 1552 г. войсками царя Ивана Грозного. Придворному коту из этой легенды удалось подслушать, как осаждающие крепость марийские цари Йыланда и Акпарс (11) ведут подкоп под кремлевской стеной, и он предупредил хана об опасности. Хан, его жена, дочь и кот по тайному ходу вышли к реке Казанке, сели в лодку и благополучно отплыли от Казани (12). В языческой мифологии финно-угорских народов есть предшественник Кота Казанского с более древним происхождением, чем спаситель казанского царя, - кот, в которого перевоплощалась душа умершего волхва (13). Другой вероятный фольклорный предшественник Кота Казанского и явный его родственник – кот Видало индийского лубка. Герой индийского лубка находился в противостоянии с мышами, но был побежден ими (14). Еще один лубочный родственник казанца присутствует во французской народной картине 1610 г. «Великая и чудодейственная битва между котами и мышами» (15).
Самые известные литературные родственники Кота созданы творческим воображением французских писателей нового времени. В одной из басен Лафонтена кот умел притворяться мертвым и так ловил крыс; обожаемый миллионами читателей Кот в сапогах Ш. Перро обладал тем же умением, успешно ловил мышей. Оба писателя опирались на сюжет французской сказки (16).

Ерш Ершович, Золотая рыбка и Кот казанский.
В русской фольклорной традиции с котом роднится Ерш Ершович из одноименной повести. И того, и другого персонажа волокут. Есть основания предполагать, что рыба, перевозимая на санках или которую тащат, это некий архетип, длительное время дававший о себе знать в культуре разных народов (17). Кот, которого тащат “погребать”, является, на мой взгляд, замещением рыбы, а сюжет лубка модернизирует архаический сюжет, связанный с актом изгнания рыбы из божественного пантеона и последующего, хотя и необязательного в каждом случае, ее убийства (18).
На особое место рыбы в мифологии финно-угорских и славянских народов указывает та известная по Начальной летописи история, когда возглавившие народное восстание 1071 г. в суздальской земле угорские волхвы “в мечте”, то есть в ходе магической инсценировки, вынимали из надрезов на спинах корыстных жен жито и рыбу (19). В этом случае любопытно, что рыбу освобождает тот, кого ждет перевоплощение в кота, – волхв, а сама рыба символизировала первоначальное и конечное воплощение обычного человека (20).

Коты казанские и Елизавета Петровна.
Реальным прототипом Кота Казанского должна быть признана порода котов казанских. На существование этой породы уже в XVI в. указывает, пусть не категорично, упоминавшаяся марийская легенда, а к середине XVIII в. порода так прославилась, что котов казанских по указу императрицы Елизаветы Петровны перевезли в столицу для службы в Зимнем дворце. Вместе с другими котами казанские составили пушистую лейб-компанейскую гвардию императрицы (котов при императрице было ровно 300, столько же, сколько лейб-компанейцев, которые возвели ее на престол). Котов поставили на особое довольствие, вначале им выдавалась баранина, затем – по особому указанию императрицы - тетерева и рябчики (21). Здесь уместен вопрос: если Петр I, отец Елизаветы, отождествлялся в массовом сознании с котом казанским, могла ли дочь не знать об этом? Думается, ответ на этот вопрос должен быть однозначно положительным, но с оговоркой относительно крайней трудности выявления степени популярности негативных проанималистических представлений об императоре.

Поглощение кота антихристом.
Тем не менее, такие представления существовали, и не только среди раскольников. Их важнейшая особенность заключается в том, что они, независимо от того, были они закреплены на письме или в рисунке, находились на границе смеховой культуры и социальной трагедии. Тиражируемые посредством гравировальной доски рисунки с «Котом Казанским», поздними редакциями «погребения», формально оставаясь в пределах народной сатиры, по существу были яростно обвинительными памфлетами на императора, который с беспримерной неутомимостью и жестокостью преследовал старообрядцев и всех несогласных с его религиозной политикой. Лубок «Кот Казанский» обвинял императора не в том, что он по материнской линии происходил от татарского мурзы Нарыша , не в уподоблении себя татарам и не в сходстве с котом. Ни много ни мало, он объявлял его антихристом. Ожидаемые пришествие антихриста и близкий конец света волновали русское общество в течение всей второй пол. XVII в. , в начале XVIII в. значительное число православных отождествляли антихриста с Петром I. Внешность пришедшего в мир и видимого антихриста не совпадала с внешностью Петра, но описываемый «очевидцами» враг Христов олицетворял сущностное, а не внешнее в подразумеваемом антихристе. Поэтому, чем ближе к сатане «выглядел» пришедший антихрист, тем выше была убедительность его действительного существования в не называемом воплощении. Отдаленность образа сатаны от подразумеваемого воплощения имела еще и сугубо прагматическое значение, поскольку позволяла оппонентам Петра, авторам писем и памфлетов о пришествии сатаны, чувствовать себя в относительной безопасности перед карательной машиной империи. Государство и подчиненная ему церковь, со своей стороны, помимо репрессий, адресовали своим оппонентам печатную и устную (проповеди) полемику. Лубок «Кот Казанский» был вызван к жизни именно этой полемикой, и являлся иллюстрацией одновременно к двум противостоящим произведениям эсхатологической литературы. Одно из них - подметное письмо, в котором содержалось описание внешности родившегося «близ Вавилона» врага Христова: “…Черн, нежели бел”, голову имеет “востристую, лоб с рябинами, очи светлые, оуши превеликие, рот крив, нос плоский” (22). Новгородский митрополит Иов, полемизируя с анонимным автором подметного письма в книге, увидевшей свет в 1707 г. в Москве, дал свое описание того же, родившегося “близ Вавилона” антихриста: «…А он черностию ефиоп, оушима великими осел, острыми зубами собака, плоским носом кошка, рябинами рысь, кривым ротом и всем противноестественным образом страшило диаволское» (23). Изображенный на лубке кот по своим внешним признакам ближе к словесному портрету антихриста, данному Иовом. Уши у него ослиные, для кошачьей головы они несоразмерно велики и слишком вытянуты. Оскал собачий, не характерный для котов или кошек. Вместо пятен у него полоски (уступка образу кота), но полоски над глазами не кошачьи и усиливают устрашающее впечатление от облика зверя. Различие между словесно описанным и изображенным образами антихриста компенсируется одной характерной деталью в его лубочном «портрете» , которая будучи очень приметной, остается непонятной и неуместной, если рассматривать «портрет» вне его энигматического контекста. Деталь эта – крупный спиралевидный орнамент, расположенный в области бедра Кота Казанского. Она противоестественна, ни котов, ни рысей, ни собак с таким окрасом не бывает. У «погребаемого» кота ее нет, рисунок окраса на бедре первого Кота Казанского повторяет рисунок окраса на других частях туловища. Противоестественность такого орнамента в натуральном дискурсе вполне естественна в дискурсе энигматическом. Если перед нами сатана (в образе псевдо-кота), то наиболее логичное объяснение спирали в том, что это свернувшийся в клубок змей – «змей мытарств», одно из воплощений сатаны русской православной иконографии. Благодаря формально невинному узору автор ввел дополнительный прозрачный намек на то, кем является носитель титула владетеля «Казанского, Астраханского и Сибирского ханств» (в данном случае, конечно, Петр I). Автор очень осторожен в своих намеках, и это понятно; эпитафия, которую он, изъяв из лубка с «погребением», переадресовал здравствующему царю, вполне могла стать прологом эпитафии в свой собственный адрес.
Стремясь еще более надежно обезопасить себя от сыска и цензуры, мастер усилил татарские элементы в орнаментальном эскорте кота: если в лубке «Мыши кота погребают» изображен всего один тюльпан, то в «портрете» картуш легенды кота опирается на ветвь некоего растения, стебли которого обрамлены листьями тюльпана и завершаются бутонами тюльпана, у передних ног кота растет еще один тюльпан, над хребтом его, ниже картуша легенды располагается розетка в виде восьмилепесткового раскрывшегося бутона безымянного цветка.
Время возникновения «Кота Казанского», по всей вероятности, совпадает с публикацией книги митрополита Иова. Связь между текстом книги и лубком очевидна. Датировать рождение первого лубка сложнее. Ее персонажи связаны родством с литературными персонажами допетровского времени, в основном – семнадцатого века. Лексика лубка принадлежит языковой стихии этого же столетия. Есть еще одно обстоятельство, которое заставляет датировать лубок допетровским временем.
                                                                                    
Три жизни прожил Кот Казанский в мифологии переходного периода от средневековья к новому времени: спаситель казанского хана и его семейства, «рука возмездия» для грешников в веке семнадцатом и позже, император-антихрист в веке восемнадцатом. В последнем воплощении он вобрал в себя черты других животных, поневоле примерил на себя немыслимый спиралевидный окрас и, почти неузнаваемый, вошел в число страшил русского мифа. Из смешного героя он стал устрашающим антигероем и на себе продемонстрировал давно замеченную особенность смеховой культуры в Руси-России – амбивалентность смешного и страшного (24). Но в наиболее популярной своей ипостаси – связанном мышами коте-притворщике он воплощает снисходительное взаимопонимание татарина и русского в ту эпоху, когда взятие Казани, Астрахани и Тюмени осталось позади, новых царства утвердились в титуле великого князя московского вместе со словом «царь», наступила полоса трудного диалога социальных низов, горожан, крестьян, торговых и служилых людей. Может, и хотел мастер напугать татарином единоверцев-грешников, да не получилось, смех явно довлеет над страхом в лучшем произведении русской народной картины.



Cноски и примечания
1. Ровинский Д.А. Русские народные картинки. СПб., 2002 (репр. воспр. изд. 1900 г.). С. 144-145; Стасов В.В. Разбор сочинения Д.А. Ровинского Русские народные картинки. СПб. 1881. С. 9-15.
2. См. об этом: Русская демократическая сатира. Москва, 1977. С. 199 (комментарий В.П. Адриановой-Перетц к «Калязинской челобитной»). К смерти Петра, напомню, “шестопятое” число не имеет никакого отношения, но к отмененному Петром календарю, имеет, на мой взгляд, отношение прямое. В календарных исчислениях, которые применялись в Руси-России в XVI-XVII вв. и, быть может, раньше, применялись конкуррентные (пишется с двумя «р») числа (в терминологии указанных столетий – числа «Богословли руки»). При помощи этих чисел знающие люди высчитывали, на какие дни обычного юлианского календаря приходятся церковные праздники, зависимые от лунного календаря, в первую очередь, Пасха. В системе конкуррентов каждый день недели имел свое неизменное число: воскресенье – 1, понедельник – 2 и т. д. На четверг, упоминаемый текстом лубка и «Калязинской челобитной» перед «шестопятым числом», приходится число 5, соответственно, на пятницу (которая тоже упоминалась) – 6 (Симонов Р.А. «Мисячные числа» // Естественнонаучные представления Древней Руси: Счисление лет, символика чисел, «отреченные книги», астрология, минералогия. Москва, 1988. С. 311). Упоминание четверга и пятницы, отождествлявшихся в сознании образованного человека допетровского времени с числами 5 и 6, в связке с «шестопятым числом», таким образом, не случайно. Связь четверга и пятницы с 5-м и 6-м числами была освящена сакрально-астрономической традицией, и именно на нее, точнее, на отказ от нее своих героев намекают изобретатели «шестопятого числа». Монахи-бражники «Калязинской челобитной» и мыши, погребающие кота, живут без Богословли руки, не различают четверга и пятницы, и бредут из шестого в пятое число. С введением григорианского календаря потребность в исчислениях с помощью конкуррентных чисел отпала, соответствующие формулы и пособия остались в прошлом, но память о «книжных хитростях» старого времени, как видим, держалась довольно долго.
3. Забелин И.Е. История города Москвы. Москва, 1990 (репр. воспр. изд. 1905). С. 630-634; Русская демократическая сатира. Москва, 1977. С. 199 (комментарий В.П. Адриановой-Перетц к “Калязинской челобитной”).
4. Забелин И.Е. Указ. соч. С. 632. Столптворение попов на Покровке (говорили также: на Крестце) после длительного противостояния попов и властей было прекращено в 1770-х гг. (Там же. С.637).
5. Русская демократическая… С. 52, 72, 203.
6. Белова О.В. Славянский бестиарий: Словарь названий и символики. М., 2001. С. 182.
7. См. об этом: Почепцов Г.Г. Русская семиотика. Москва, 2001. С. 701-702 (о символике саней в русской игровой культуре Г.Г. Почепцов пишет в связи с характеристикой им творчества Б.А. Успенского как об одном из наблюдений последнего).
8. . Несколько примеров такого мышления: “Это все навел на нас бог за грехи наши… Такими карами казнит нас бог – нашествием поганых; это ведь бич его, чтобы мы свернули с нашего дурного пути” (Лаврентьевская летописьо походе Батыя: Лаврентьевская летопись // Памятники литературы древней Руси: XIII век. Москва, 1981. С.137-139); “Сиречь казней неправедных различных беззакония ради твоего, еже в Руси никогда же бывали, и отечества твоего преславного града Москвы сожжения от безбожных измаильтян” (А.М. Курбский о походе Девлет-Гирея 1571 г. и сожжении им Москвы и Опричного дворца: Третье послание Курбского Ивану Грозному // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским Москва, 1981. С. 113); “Бог любит правоту, а за неправду гневается неутолимым гневом, да мне выдал, малому царю, великого царя; держитеся заповеди Божия, уживацте лица своего поту” (И. Пересветов о завоевании Византии турками, словами турецкого султана. Цит. по: Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры Москва, 1998. С. 275.); Г. Штаден о том же: “Тогда всемогущий бог послал эту кару, которая приключилась через посредство крымского царя Девлет-Гирея” (Цит. по: Юрганов А.Л. Указ. соч.. С. 393).
9. О Вавилах-скоморохах см.: Лихачев Д.С. Возможный случай скрытой полемики фольклорного произведения с книжным // Исследования по древнерусской литературе. Москва, 1986. С. 378.
10. См. об этом: Успенский Б.А. Царь и самозванец // Его же. Этюды о русской истории. СПб, 2002. С. 179-181.
11. Йыланда здесь имеет и второе имя – Зилант. Таким образом, Акбарс, будущий символ Татарстана, и Зилант, будущий символ Казани, ведут здесь борьбу с непризнанным символом города Котом Казанским. Кот, как видим, уступил Казань Акбарсу и Зиланту и до сих пор находится в изгнании. Не так давно попал в опалу и Зилант, которому не удалось стать символом празднования тысячелетия Казани, что, впрочем, вполне справедливо, так как зримое на нынешнем гербе воплощение Зиланта – не что иное, как симплициссимус – воплощение сатаны, зловония и войны (в европейской системе геральдических знаков). Само имя Зилант, похоже, симбиоз двух лексических противней: русского «Змей» и татарского «Елан». Первоначальное наиболее вероятное именование этого чудища – «Змей-елан». Никакого отношения к древним татарским или тюркским драконам (аждаhа) он не имеет ни в лексическом, ни в изобразительном генезисе. См. о симплициссимусе: Фоли, Дж. Энциклопедия знаков и символов. Москва, 1996. С. 284; Шейнина Е.Я. Энциклопедия символов. Москва, 2002. С. 101.
12. См. об этом: gov.mari.ru/gsdl/
13. Тимченко Я. Финно-угорская Русь // http://www.kv.com.ua/
14. marykushnikova.narod.ru/Proza/100_let/02_kol_tr/k_tr_06.htm
15. Там же.
16. См., кроме сказки и басни: Энциклопедия литературных героев. М., 1997. С. 215; Энциклопедия литературных героев. Возрождение. Барокко. Классицизм. М., 1998. С. 199. Помимо французской, Кот в сапогах присутствует в итальянской, норвежской и украинской сказках; в украинской у него есть особое имя – Костянтин Костянтинович, которое, по предположению А.А. Потебни, заимствовано у итальянского собрата (Потебня А.А. О мифическом значении некоторых обрядов и поверий // Его же. Символ и миф в народной культуре. Москва, 2000. С. 197)*.
17. О Ерше см.: Русская демократическая… С. 14. К давним воспоминаниям об архетипе относится перевозимая мужиком на санях и выброшенная на дорогу хитрой лисой рыба из русской сказки “Лиса и волк”. (Умение лисы притворяться мертвой явно роднит ее с котом, близость схемы поведения лисы русских сказок к поведению кота европейских отмечена А.А. Потебней: Потебня А.А. Указ. соч. С. 197.) Другие, более близкие к нам во времени примеры припоминания старого мифа: судак, которого тащит кум куме – из русской народной песни “Вдоль по Питерской”, осетр-ящер из “Царь-рыбы” В. Астафьева, палтус, которого везет эскимос на нартах и который стал символом преодоления смерти, из фильма культового режиссера Э. Кустурицы “Аризонская мечта”.



18. Золотая рыбка А. Пушкина и братьев Гримм, опиравшихся при написании своих сказок о ней на мифы прибалтийских народов, всемогущая щука из русской сказки про Емелю, говорящая рыбка из ангольской сказки, по всей вероятности, образцы пониженных в статусе, но не убитых высших божеств (см. ангольскую сказку: jungland.indeep.ru).
19. Повесть временных лет // “Изборник”: Сборник произведений литературы Древней Руси. Москва, 1969. С. 78-80.
20. См. об этом: www.finugor.ru/; mifs.by.ru/
21. См. об этом: Анисимов Е.В. Елизавета Петровна Москва, 1999. С. 260.
22.Цит. по: Юрганов А.Л. Категории... С. 429.
23. Там же. С. 430.
24. Об особенностях русской смеховой культуры см.: Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Новые аспекты изучения культуры Древней Руси // Вопросы литературы. 1977. № 3. С. 156; Панченко А.М. Русская культура в канун петровских реформ. Ленинград, 1984. С. 132.

Опубликована: Фаизхановские чтения 2008. 5 (http://www.idmedina.ru/books/materials/?1089)

* Не удержусь чтобы не процитировать самый известный текст русской литературы 20 в. о коте: "- Всё кончено, - слабым голосом сказал кот и томно раскинулся в кровавой луже, - отойдите от меня на секунду, дайте мне попрощаться с землей. О мой друг Азазелло! - простонал кот, истекая кровью, - где ты? - Кот завел угасающие глаза по направлению к двери в столовую, - ты не пришел ко мне на помощь в момент неравного боя. ты покинул бедного Бегемота, променяв его на стакан - правда, очень хорошего - коньяку! Ну что же, пусть моя смерть ляжет на твою совесть, а я завещаю тебе мой браунинг..." (Михаил Булгаков Мастер и Маргарита).

Изображение лубка "Как мыши кота хоронили" из: http://inmemory.nnm.ru/
Изображение лубка "Кот Казанский" из: http://community.livejournal.com/kot_da_vinci/10420.html
Графическая разработка темы "Как мыши кота хоронили" из: http://www.jamert.ee/v1/page/45/
Графическая работа "Царь-рыба" из: http://arifis.ru/work.php?topic=3&start=501&print=yes
Кадр из фильма Э. Кустурицы "Аризонская мечта", источник::  http://www.prodigest.ru/?big_pict=1&pict_id=2641
Фотоизображение "Сани летом" из: www.photosight.ru/photo.php
Рисунок "Скоморох" из: www.showbell.ru/legends/index.php?st=skomorohi
Ряд красочных репродукций лубков с Котом К. см. в иллюстрациях к ст-е С. Фаизова о Коте К. по адресу: http://inmemory.nnm.ru/


Comments Disabled:

Comments have been disabled for this post.

?

Log in

No account? Create an account