Category: животные

Анна Сергеевна и Елена Сергеевна


Сагит Фаизов

Анна Сергеевна и Елена Сергеевна. Из цикла «Мастер и Маргарита»

File:ЯлтаЧехов.JPG



У Чехова – из рассказа «Дама с собачкой».

Однажды ночью, выходя из докторского клуба со своим партнером, чиновником, он не удержался и сказал:

Если б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в Ялте!

Чиновник сел в сани и поехал, но вдруг обернулся и окликнул:

— Дмитрий Дмитрич!

— Что?

— А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!

У Булгакова – из романа «Мастер и Маргарита», гл. 18.

Буфетчик Соков: Осетрину (8) прислали второй свежести.

Воланд: А если осетрина (5) второй (2) свежести (9), то это означает, что она тухлая (8)!.

У антропонима Булгакова (5) Елена (1) Сергеевна (2) конечное числовое значение равно 8.  Конечное числовое значение словосочетания «осетрина второй свежести» равно 7, то же конечное числовое значение имеет девичья фамилия Е. С. – Нюренберг.

Но и чеховская осетрина не сама по себе подана была: Анна Сергеевна, дама с собачкой, как есть с пятеркой: Анна – 3, Сергеевна – 2. Чехов же не только в осетрине разбирался, а очень хорошо знал вербально-числовую энигматику*.

* Что очень выразительно показано им, в частности, в письме из Святогорского монастыря, написанном в мае 1887 г. Публикуемое наблюдение базируется также на чтении скрытого текста московских глав романа «Мастер и Маргарита»  - расшифровке вербально-числовой энигматики, охватывающей весь видимый текст произведения М. Булгакова, включая иерусалимские главы. Чеховское письмо из монастыря Булгакову было известно. См. об этом: Сагит Фаизов Глава 21: полет и купание Маргариты. Из заметок на оборотках // http://sagitfaizov.livejournal.com/tag/%D0%93%D0%B4%D0%B5%20%D0%B8%20%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%B4%D0%B0%20%D0%BA%D1%83%D0%BF%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D1%81%D1%8C%20%D0%9C%D0%B0%D1%80%D0%B3%D0%B0%D1%80%D0%B8%D1%82%D0%B0

Иллюстрация
Скульптурная группа А.П. Чехов и дама с собачкой. Ялта. Источник копирования:
http://commons.wikimedia.org/wiki/File:%D0%AF%D0%BB%D1%82%D0%B0%D0%A7%D0%B5%D1%85%D0%BE%D0%B2.JPG?uselang=ru

Фаизов Сагит Фяритович Анна Сергеевна и Елена Сергеевна. Из цикла «Мастер и Маргарита». Опубликована 3 декабря 2012 г.

Кот Казанский: татарин и царь


Сагит Фаизов
Кот Казанский: татарин и царь в восприятии русского после «взятия» Казанского, Астраханского и Сибирского ханств



Один из самых популярных героев русского лубка XVII-XIX вв. Кот Казанский, по мнению автора этих строк, был изначально связан не с образом Петра I, а с субъектами-атрибутами своей номинации – Казанским, Астраханским и Сибирским ханствами и подразумеваемым вместе с ними обобщенным образом татарина. Отождествление императора с Котом произошло спустя длительное время после возникновения анималистического героя (в лубке «Мыши кота погребают») и нашло свое выражение в лубке «Кот Казанский», возникшем в начале XVIII в., и имитациях сюжета с погребением, появившихся, вероятно после смерти Петра. Созданная в допетровское время картинка “Мыши кота погребают” рассказывала о коте, названном “казанским”, его взаимоотношениях с мышами (под которыми подразумевались преимущественно русские) и взаимоотношениях мышей между собой. Лубок имел нравоучительную и антиклерикальную направленность, это яркий образец социальной сатиры. В лубке «Кот Казанский» и имитациях сюжета с погребением имя и образ существующего, прочно вошедшего в общественное сознание фольклорного героя были трансполированы на императора, изменились смысловое наполнение и внешние признаки образа. Располагая тем же именем и той же легендой, что и предшественник, в XVIII в. в актуальной мифологии русского общества начинают свое самостоятельное существование двойники прежнего Кота Казанского, отличавшиеся от первообраза и различавшиеся
между собой (прежде всего энигматической атрибуцией подразумеваемой персоны).


Предположение о сатирической направленности обоих лубков исключительно против императора Петра Алексеевича, было высказано известным русским коллекционером, исследователем народной картины Д.А. Ровинским и поддержано еще более известным искусствоведом В.В. Стасовым (1), который специального исследования по этому вопросу не проводил. Их единственный не умозрительный аргумент в пользу выдвинутой ими же (при первенстве Д. Ровинского) версии состоял в том, смерть кота на одном-двух лубках датируется четвергом и «шестопятым» числом. (Петр I, как полагали Д. Ровинский и В. Стасов, умер в четверг с пятого на шестое января). Но император умер 28 января 1725 г., а датировка различных «событий» или «документов» четвергом, приходящимся на «шестопятое» число – характерная черта русского устного и письменного фольклора; в частности, некоторые списки «Калязинской челобитной» заканчиваются именно этой энигматической датировкой (2). Ни один из лубков с погребением кота не содержит однозначно истолковываемого намека на Петра; ни один из них не содержит какого-либо указания на европейскую «родословную» кота, хотя намек на Петра через «голландский ум» или «немецкий разум» был бы более естественен, чем через татарские лексические и изобразительные аллюзии. И все же возникновение в поздних (предположительно, с 3-й четв. XVIII в.) лубках ряда намеков, которые могут быть отнесены к деятельности и личностным качествам Петра, существенное изменение изобразительного ряда лубка дают основание предполагать его трансформацию, в ходе которой первоначально заявленные нравоучительные и антиклерикальные аллюзии оказались подмененными другими, имевшими антипетровское звучание.

Карнавал или похороны?



В первой по времени возникновения лубочной картинке кот не имеет ничего общего с обликом Петра, между котом и мышами нет анатагонизма, в индивидуальных изобразительных и лексических характеристиках доминирует добродушная интонация. Действие, в котором кот выступает как главное лицо, напоминает похоронную процессию, кота везут на кладбище, надписи на картинке (легенды) назойливо предлагают зрителю поверить в серьезность происходящего, но оно нарочито, траурная церемония пародируется почти всеми ее участниками: веселый музыкант Вавилко песни напевает, перед ним несут ушат «доброва питья выморознова, зяблава году, ис-по заходу», мыши из Рязани, прозванием Макары “лямками кота тянут, себе натсадно, а женам на белила”, рядом с ними мышь, бьющий в бубен, “старая мышь-блудница, прокурница” и другие веселящиеся персонажи. Праздничное, буффонадное поведение мышей естественно (если отвлечься от подтекста, заложенного автором), ведь они хоронят своего недруга. Но веселится и тот, кого хоронят, - кот. Лежа на санях со связанными лапами, он изображает мертвого. В зубах у него зажата мышка, выражение мордочки умильно умиротворенное.

Поп Колотило, его реальный прототип и литературный двойник.
Лишь два участника буффонады торжественно серьезны – Емелька-гробыляк, стоящий на санях с “телом”, и “татарской поп”. Первый персонаж, на мой взгляд, не имеет самостоятельной роли в смысловой палитре лубка. Он и “мышка-пономаришка, который тянет табачишка” составляют свиту “татарского попа”, а функциональная задача Емельки заключается в том, что именно он подсказывает зрителю, откуда происходят поп и пономаришка и какой конфессии они принадлежат. Подсказка включена в легенду Емельки в форме его адреса-атрибута: “с Покровки”. Автор лубка здесь имеет в виду собор Покрова Пресвятой Богородицы (церковь Василия Блаженного) в Москве, возле которого, в начале улицы Варварка, с незапамятных времен (не позднее сер. XVI в. ) собирались безместные попы и предлагали свои услуги населению по совершению треб, включая те, что были связаны с уходом человека из жизни (3). Здесь же обретались могильщики, пономари, дьячки. Впрочем, попы тоже не чурались черновой работы на похоронах, подряжались рыть могилы. На это обстоятельство указывает лопата за спиной “попа татарского безграматенайко” (такая же - в “руках” Емельки-гробыляка). Превышение предложения над спросом на поповской бирже труда на Покровке, стремление священников опередить друг друга в борьбе за заказчика нередко порождали драки между ними (4). Прозвище попа – “Колотило” – связано с этой печально известной стороной быта старой Москвы. Сказать о попе, что он с Покровки, автор лубка не решился, ведь в этом случае он мог бы быть обвинен в том, что называет православное духовенство “татарским” и в том, что изобразил духовных лиц в облике мышей, но при помощи легко прочитываемых его современниками намеков он недвусмысленно обозначил объект своей сатиры. Узнаванию попа помогала популярная в народе “Калязинская челобитная”, в которой безграмотный поп Колотило с Покровки учит монахов пьянствовать. Его татарская дефиниция в “Челобитной” отсутствует, он не татарин, но в помощниках у него ходит подьячий Сулим. Поп Колотило и подьячий Сулим названы в повести «лучшими бражниками» России (5). Старинная поговорка: «Живи Колотило за рекою, а к нам ни ногою», - подтверждает нарицательность имени лубочного и литературного персонажа и служит лишним доказательством его мнимой татарскости. («За рекою» - подразумевается, вероятнее всего, Москва-река. К Покровке (Крестцу) с юга примыкал Спасский мост, соединявший Замоскворечье с Красной площадью. На мосту и возле моста, собственно, и торговали лубками (изготавливали их в Измайлове под Москвой).

Главный грех мышей.
Хороня кота, который «сладко жил и слапко бздел», автор лубка посмеивается над татарином, и все же татарин и его ханства - не главный объект сатиры автора. Для него важнее высказаться по поводу господствующих нравов и социальной ответственности православного духовенства. Важно показать, что оно безграмотное, корыстолюбивое, пристрастное к питию и грубое по бытовым привычкам. Но мало того. Оно еще и в вере нетвердо, равно как и прихожане. Это главная мысль автора. Он явно не любит попов, к прихожанам-мышам у него отношение снисходительное, но и тех, и других он обвиняет в недостаточности у них любви к богу. Обвиняет, превратив их в мышей.
Современники оставшегося неизвестным резчика по дереву хорошо знали: человек, нетвердый в вере, подобен мыши, которая «угрызует от божественного писания словеса, неси таковый человек, но мышь…» («отгрызает слова от божественного писания, не человек он, а мышь») (6). Кого автор картинки высмеивал в первую очередь? Мастеровитый насмешник и обличитель смеется над всеми, кого он вывел на свое карнавальное представление. Но по-разному. Мыши у него любят пиво, курят табак, скоморошничают, мышки-женщины красят мордочки-лица и распутничают. За ними автор усматривает почти все смертные грехи. Они заслуживают наказания, как та мышка, которая повисла в зубах у кота. И все же ласковые прозвища, которыми он их наделил, рифмованное веселое косноязычие адресованных им легенд выказывают некую симпатию автора к мышам. Ощущается, что автор не отделяет себя от них, его ирония в значительной мере есть ирония над самим собой. И, напротив, важно восседающему на повозке «татарскому» попу автор нелицеприятно припомнил, что он «безграматенайко» и «Колотило». Лопата, которую он всучил Колотиле - в сочетании с повозкой, признаком привилегии и превосходства, книгой, признаком учености, - издевательски разоблачала претензию попа на важность и образованность.

Герой и антигерой.
Притворившийся мертвым кот антагонист попа. Между ними наблюдается сходство формальных признаков и противостояние неформальных. Кот и поп самые крупные фигуры лубка, обоих везут, оба «татарского» происхождения. Но кот плох разве только тем, что он «бздел». А по существу он герой, красавец, хотя и плут. Без плутовства ему нельзя. В антиклерикальном дискурсе лубка у него (и его плутовства) очень важная задача: показать вопиющую слепоту тех, кто отдалился от бога и «угрызует словеса от божественного писания». Мыши не распознали притворства кота, не видят даже того, что один из их собратьев находится в зубах у «покойника». Неведение в главном обрекло мышей на опасное заблуждение перед лицом вероятных злоключений повседневности. Не распознала хитрости кота толпа, но хуже всего, что не распознала подлога самая авторитетная мышь – поп, даром, что «татарский». Да ведь он не татарин вовсе, замоскворецкий или калязинский бражник!



Сани, двуколка и телега.
На ложную смерть кота указывает не только зажатая в его пасти мышка. Второй ясный намек виден из того, что кота везут на санках, в то время как «поп татарской» едет на двуколке, а мышка-казначейка везет пиво на телеге. Совмещение столь различных (зимнего и летнего) средств передвижения придает дополнительную абсурдность происходящему, усиливает интонацию «небывальщины», но основной смысловой акцент сделан автором не на противопоставление летних средств передвижения зимнему, а на сам факт использования зимнего средства – саней. Поместив кота на сани, автор напоминает зрителям о хорошо известном им явлении средневековой русской игровой культуры, когда принудительное катание на санях кого-либо означало осмеяние его через приобщение к потустороннему, «перевернутому» миру. В основе этого обычая лежало представление о том, что сани – символ смерти, потустороннего мира, изгнания (7). Везущие кота мыши не играют, они намерены похоронить кота всерьез, но сани и пойманная котом мышь подают зрителю однозначно прочитываемый сигнал: похороны ложны. На поздних лубках (без мыши в пасти кота и без Колотилы) сани (объявленные уже чухонскими) могли восприниматься как символическое приравнивание подлинной смерти Петра-кота к позорной игровой смерти.
Сани же (как атрибут смерти и изгнания) роднят Кота Казанского с рыбой, о чем ниже.

Эпитафия для «карающей десницы».
Смерть кота в программном лубке является ложной, и именно в этом заключается соль антиклерикальной составляющей содержания лубка. Не кота автор обвиняет в греховности и порочности мышей. Он обвиняет самих мышей и в первую очередь их пастырей. Основная смысловая неуместность отождествления императора Петра Алексеевича с Котом первого по времени возникновения лубка заключается в несовпадении народного представления о Петре (антихрист и злобствующий «казанский кот» у раскольников, искоренитель патриархата и главный виновник падения благочестия – у большинства остальных православных ) с теми ролевыми обязанностями, которые возложены в картинке на кота. Он явный плут и вероятный носитель справедливого, заслуженного мышами возмездия, «карающая десница». В системе представлений православных христиан о мироустроении носителем возмездия за прегрешения в бренном мире в течение многих столетий выступали восточные иноверцы: татары и монголы в XIII-XV вв., турки в XI-XV вв., крымские татары и ногайцы – в XVI-XVII вв. (8). Виновник грехопадения в этой системе представлений не мог выступать в роли “карающей десницы”: он должен был быть в числе наказуемых. Поэтому образ Кота Казанского, обладателя “ума астраханского и разума сибирского” гораздо легче проецировался на татар, чем на царя или императора.

Чурилко и Вавилко.
Поп Колотило – псевдородственник кота. Но есть среди мышей персонаж, которого можно подозревать в настоящем родстве с котом-татарином. Это Чурилка-зурнач, он же поповский кучер. Чурилка роднится с двумя фольклорными персонажами: героем русских былин богатырем Чурилой Пленковичем и Чура-батыром, героем татарского дастана с одноименным названием. Вручив Чуриле зурну, автор лубка, на мой взгляд, наделил его дополнительным, помимо имени, признаком восточной, татарской идентификации. У товарища Чурилы по музыкальному дуэту Вавилки-волынщика родства с татарами нет, но один из двух его литературных двойников Вавила-скоморох, происходивший из г. Тарса (на юго-востоке современной Турции), до ухода в монастырь имел двух жен. (Не исключено, что именно его, супруга двух жен, автор лубка, коллекционер грехов человеческих, и вывел рядом с татарином-мусульманином Чурилкой, заведомо склонным к обладанию второй женой.) Второй двойник лубочного Вавилы - герой былины “Вавило и скоморохи” (9). Таким образом, в лубке присутствуют два «подлинных» татарина (Кот и зурнач Чурилка) и один мнимый (татарский поп «безграматенайко» Колотило). Еще один персонаж – волынщик Вавилко – в своей родословной имел вероятного предка-мусульманина из города Тарса. С мусульманином же (подьячим Сулимом) в своем бытии вне лубка был связан и поп Колотило.
Присутствие Чурилки и Вавилки среди участников похоронного карнавала имело свою ролевую сверхзадачу. Помимо усиления буффонадности происходящего и подкрепления сквозной темы татарскости в русском, они (и барабанщик, вероятный скоморох)должны были подсказывать зрителю инобытийность изображаемого действия и подталкивали его к осознанию тождества между затеянной мышами небывальщиной и вторым инобытийным (загробным) существованием всех участников небывальщины, за исключением, может быть, кота. Отсылка персонажей лубка в загробный мир коренилась в широко распространенном восприятии русскими людьми XVI-XVII ст. скоморошества как игры в загробный мир (10).

Прототипы и родственники.
У Кота были свои фольклорные и литературные предки и родственники. Ближе всех к герою лубка находится Кот казанского царя (хана) из марийской легенды «Как марийцы перешли на сторону Москвы», рассказывающей об осаде Казанского кремля в 1552 г. войсками царя Ивана Грозного. Придворному коту из этой легенды удалось подслушать, как осаждающие крепость марийские цари Йыланда и Акпарс (11) ведут подкоп под кремлевской стеной, и он предупредил хана об опасности. Хан, его жена, дочь и кот по тайному ходу вышли к реке Казанке, сели в лодку и благополучно отплыли от Казани (12). В языческой мифологии финно-угорских народов есть предшественник Кота Казанского с более древним происхождением, чем спаситель казанского царя, - кот, в которого перевоплощалась душа умершего волхва (13). Другой вероятный фольклорный предшественник Кота Казанского и явный его родственник – кот Видало индийского лубка. Герой индийского лубка находился в противостоянии с мышами, но был побежден ими (14). Еще один лубочный родственник казанца присутствует во французской народной картине 1610 г. «Великая и чудодейственная битва между котами и мышами» (15).
Самые известные литературные родственники Кота созданы творческим воображением французских писателей нового времени. В одной из басен Лафонтена кот умел притворяться мертвым и так ловил крыс; обожаемый миллионами читателей Кот в сапогах Ш. Перро обладал тем же умением, успешно ловил мышей. Оба писателя опирались на сюжет французской сказки (16).

Ерш Ершович, Золотая рыбка и Кот казанский.
В русской фольклорной традиции с котом роднится Ерш Ершович из одноименной повести. И того, и другого персонажа волокут. Есть основания предполагать, что рыба, перевозимая на санках или которую тащат, это некий архетип, длительное время дававший о себе знать в культуре разных народов (17). Кот, которого тащат “погребать”, является, на мой взгляд, замещением рыбы, а сюжет лубка модернизирует архаический сюжет, связанный с актом изгнания рыбы из божественного пантеона и последующего, хотя и необязательного в каждом случае, ее убийства (18).
На особое место рыбы в мифологии финно-угорских и славянских народов указывает та известная по Начальной летописи история, когда возглавившие народное восстание 1071 г. в суздальской земле угорские волхвы “в мечте”, то есть в ходе магической инсценировки, вынимали из надрезов на спинах корыстных жен жито и рыбу (19). В этом случае любопытно, что рыбу освобождает тот, кого ждет перевоплощение в кота, – волхв, а сама рыба символизировала первоначальное и конечное воплощение обычного человека (20).

Коты казанские и Елизавета Петровна.
Реальным прототипом Кота Казанского должна быть признана порода котов казанских. На существование этой породы уже в XVI в. указывает, пусть не категорично, упоминавшаяся марийская легенда, а к середине XVIII в. порода так прославилась, что котов казанских по указу императрицы Елизаветы Петровны перевезли в столицу для службы в Зимнем дворце. Вместе с другими котами казанские составили пушистую лейб-компанейскую гвардию императрицы (котов при императрице было ровно 300, столько же, сколько лейб-компанейцев, которые возвели ее на престол). Котов поставили на особое довольствие, вначале им выдавалась баранина, затем – по особому указанию императрицы - тетерева и рябчики (21). Здесь уместен вопрос: если Петр I, отец Елизаветы, отождествлялся в массовом сознании с котом казанским, могла ли дочь не знать об этом? Думается, ответ на этот вопрос должен быть однозначно положительным, но с оговоркой относительно крайней трудности выявления степени популярности негативных проанималистических представлений об императоре.

Поглощение кота антихристом.
Тем не менее, такие представления существовали, и не только среди раскольников. Их важнейшая особенность заключается в том, что они, независимо от того, были они закреплены на письме или в рисунке, находились на границе смеховой культуры и социальной трагедии. Тиражируемые посредством гравировальной доски рисунки с «Котом Казанским», поздними редакциями «погребения», формально оставаясь в пределах народной сатиры, по существу были яростно обвинительными памфлетами на императора, который с беспримерной неутомимостью и жестокостью преследовал старообрядцев и всех несогласных с его религиозной политикой. Лубок «Кот Казанский» обвинял императора не в том, что он по материнской линии происходил от татарского мурзы Нарыша , не в уподоблении себя татарам и не в сходстве с котом. Ни много ни мало, он объявлял его антихристом. Ожидаемые пришествие антихриста и близкий конец света волновали русское общество в течение всей второй пол. XVII в. , в начале XVIII в. значительное число православных отождествляли антихриста с Петром I. Внешность пришедшего в мир и видимого антихриста не совпадала с внешностью Петра, но описываемый «очевидцами» враг Христов олицетворял сущностное, а не внешнее в подразумеваемом антихристе. Поэтому, чем ближе к сатане «выглядел» пришедший антихрист, тем выше была убедительность его действительного существования в не называемом воплощении. Отдаленность образа сатаны от подразумеваемого воплощения имела еще и сугубо прагматическое значение, поскольку позволяла оппонентам Петра, авторам писем и памфлетов о пришествии сатаны, чувствовать себя в относительной безопасности перед карательной машиной империи. Государство и подчиненная ему церковь, со своей стороны, помимо репрессий, адресовали своим оппонентам печатную и устную (проповеди) полемику. Лубок «Кот Казанский» был вызван к жизни именно этой полемикой, и являлся иллюстрацией одновременно к двум противостоящим произведениям эсхатологической литературы. Одно из них - подметное письмо, в котором содержалось описание внешности родившегося «близ Вавилона» врага Христова: “…Черн, нежели бел”, голову имеет “востристую, лоб с рябинами, очи светлые, оуши превеликие, рот крив, нос плоский” (22). Новгородский митрополит Иов, полемизируя с анонимным автором подметного письма в книге, увидевшей свет в 1707 г. в Москве, дал свое описание того же, родившегося “близ Вавилона” антихриста: «…А он черностию ефиоп, оушима великими осел, острыми зубами собака, плоским носом кошка, рябинами рысь, кривым ротом и всем противноестественным образом страшило диаволское» (23). Изображенный на лубке кот по своим внешним признакам ближе к словесному портрету антихриста, данному Иовом. Уши у него ослиные, для кошачьей головы они несоразмерно велики и слишком вытянуты. Оскал собачий, не характерный для котов или кошек. Вместо пятен у него полоски (уступка образу кота), но полоски над глазами не кошачьи и усиливают устрашающее впечатление от облика зверя. Различие между словесно описанным и изображенным образами антихриста компенсируется одной характерной деталью в его лубочном «портрете» , которая будучи очень приметной, остается непонятной и неуместной, если рассматривать «портрет» вне его энигматического контекста. Деталь эта – крупный спиралевидный орнамент, расположенный в области бедра Кота Казанского. Она противоестественна, ни котов, ни рысей, ни собак с таким окрасом не бывает. У «погребаемого» кота ее нет, рисунок окраса на бедре первого Кота Казанского повторяет рисунок окраса на других частях туловища. Противоестественность такого орнамента в натуральном дискурсе вполне естественна в дискурсе энигматическом. Если перед нами сатана (в образе псевдо-кота), то наиболее логичное объяснение спирали в том, что это свернувшийся в клубок змей – «змей мытарств», одно из воплощений сатаны русской православной иконографии. Благодаря формально невинному узору автор ввел дополнительный прозрачный намек на то, кем является носитель титула владетеля «Казанского, Астраханского и Сибирского ханств» (в данном случае, конечно, Петр I). Автор очень осторожен в своих намеках, и это понятно; эпитафия, которую он, изъяв из лубка с «погребением», переадресовал здравствующему царю, вполне могла стать прологом эпитафии в свой собственный адрес.
Стремясь еще более надежно обезопасить себя от сыска и цензуры, мастер усилил татарские элементы в орнаментальном эскорте кота: если в лубке «Мыши кота погребают» изображен всего один тюльпан, то в «портрете» картуш легенды кота опирается на ветвь некоего растения, стебли которого обрамлены листьями тюльпана и завершаются бутонами тюльпана, у передних ног кота растет еще один тюльпан, над хребтом его, ниже картуша легенды располагается розетка в виде восьмилепесткового раскрывшегося бутона безымянного цветка.
Время возникновения «Кота Казанского», по всей вероятности, совпадает с публикацией книги митрополита Иова. Связь между текстом книги и лубком очевидна. Датировать рождение первого лубка сложнее. Ее персонажи связаны родством с литературными персонажами допетровского времени, в основном – семнадцатого века. Лексика лубка принадлежит языковой стихии этого же столетия. Есть еще одно обстоятельство, которое заставляет датировать лубок допетровским временем.
                                                                                    
Три жизни прожил Кот Казанский в мифологии переходного периода от средневековья к новому времени: спаситель казанского хана и его семейства, «рука возмездия» для грешников в веке семнадцатом и позже, император-антихрист в веке восемнадцатом. В последнем воплощении он вобрал в себя черты других животных, поневоле примерил на себя немыслимый спиралевидный окрас и, почти неузнаваемый, вошел в число страшил русского мифа. Из смешного героя он стал устрашающим антигероем и на себе продемонстрировал давно замеченную особенность смеховой культуры в Руси-России – амбивалентность смешного и страшного (24). Но в наиболее популярной своей ипостаси – связанном мышами коте-притворщике он воплощает снисходительное взаимопонимание татарина и русского в ту эпоху, когда взятие Казани, Астрахани и Тюмени осталось позади, новых царства утвердились в титуле великого князя московского вместе со словом «царь», наступила полоса трудного диалога социальных низов, горожан, крестьян, торговых и служилых людей. Может, и хотел мастер напугать татарином единоверцев-грешников, да не получилось, смех явно довлеет над страхом в лучшем произведении русской народной картины.



Cноски и примечания
1. Ровинский Д.А. Русские народные картинки. СПб., 2002 (репр. воспр. изд. 1900 г.). С. 144-145; Стасов В.В. Разбор сочинения Д.А. Ровинского Русские народные картинки. СПб. 1881. С. 9-15.
2. См. об этом: Русская демократическая сатира. Москва, 1977. С. 199 (комментарий В.П. Адриановой-Перетц к «Калязинской челобитной»). К смерти Петра, напомню, “шестопятое” число не имеет никакого отношения, но к отмененному Петром календарю, имеет, на мой взгляд, отношение прямое. В календарных исчислениях, которые применялись в Руси-России в XVI-XVII вв. и, быть может, раньше, применялись конкуррентные (пишется с двумя «р») числа (в терминологии указанных столетий – числа «Богословли руки»). При помощи этих чисел знающие люди высчитывали, на какие дни обычного юлианского календаря приходятся церковные праздники, зависимые от лунного календаря, в первую очередь, Пасха. В системе конкуррентов каждый день недели имел свое неизменное число: воскресенье – 1, понедельник – 2 и т. д. На четверг, упоминаемый текстом лубка и «Калязинской челобитной» перед «шестопятым числом», приходится число 5, соответственно, на пятницу (которая тоже упоминалась) – 6 (Симонов Р.А. «Мисячные числа» // Естественнонаучные представления Древней Руси: Счисление лет, символика чисел, «отреченные книги», астрология, минералогия. Москва, 1988. С. 311). Упоминание четверга и пятницы, отождествлявшихся в сознании образованного человека допетровского времени с числами 5 и 6, в связке с «шестопятым числом», таким образом, не случайно. Связь четверга и пятницы с 5-м и 6-м числами была освящена сакрально-астрономической традицией, и именно на нее, точнее, на отказ от нее своих героев намекают изобретатели «шестопятого числа». Монахи-бражники «Калязинской челобитной» и мыши, погребающие кота, живут без Богословли руки, не различают четверга и пятницы, и бредут из шестого в пятое число. С введением григорианского календаря потребность в исчислениях с помощью конкуррентных чисел отпала, соответствующие формулы и пособия остались в прошлом, но память о «книжных хитростях» старого времени, как видим, держалась довольно долго.
3. Забелин И.Е. История города Москвы. Москва, 1990 (репр. воспр. изд. 1905). С. 630-634; Русская демократическая сатира. Москва, 1977. С. 199 (комментарий В.П. Адриановой-Перетц к “Калязинской челобитной”).
4. Забелин И.Е. Указ. соч. С. 632. Столптворение попов на Покровке (говорили также: на Крестце) после длительного противостояния попов и властей было прекращено в 1770-х гг. (Там же. С.637).
5. Русская демократическая… С. 52, 72, 203.
6. Белова О.В. Славянский бестиарий: Словарь названий и символики. М., 2001. С. 182.
7. См. об этом: Почепцов Г.Г. Русская семиотика. Москва, 2001. С. 701-702 (о символике саней в русской игровой культуре Г.Г. Почепцов пишет в связи с характеристикой им творчества Б.А. Успенского как об одном из наблюдений последнего).
8. . Несколько примеров такого мышления: “Это все навел на нас бог за грехи наши… Такими карами казнит нас бог – нашествием поганых; это ведь бич его, чтобы мы свернули с нашего дурного пути” (Лаврентьевская летописьо походе Батыя: Лаврентьевская летопись // Памятники литературы древней Руси: XIII век. Москва, 1981. С.137-139); “Сиречь казней неправедных различных беззакония ради твоего, еже в Руси никогда же бывали, и отечества твоего преславного града Москвы сожжения от безбожных измаильтян” (А.М. Курбский о походе Девлет-Гирея 1571 г. и сожжении им Москвы и Опричного дворца: Третье послание Курбского Ивану Грозному // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским Москва, 1981. С. 113); “Бог любит правоту, а за неправду гневается неутолимым гневом, да мне выдал, малому царю, великого царя; держитеся заповеди Божия, уживацте лица своего поту” (И. Пересветов о завоевании Византии турками, словами турецкого султана. Цит. по: Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры Москва, 1998. С. 275.); Г. Штаден о том же: “Тогда всемогущий бог послал эту кару, которая приключилась через посредство крымского царя Девлет-Гирея” (Цит. по: Юрганов А.Л. Указ. соч.. С. 393).
9. О Вавилах-скоморохах см.: Лихачев Д.С. Возможный случай скрытой полемики фольклорного произведения с книжным // Исследования по древнерусской литературе. Москва, 1986. С. 378.
10. См. об этом: Успенский Б.А. Царь и самозванец // Его же. Этюды о русской истории. СПб, 2002. С. 179-181.
11. Йыланда здесь имеет и второе имя – Зилант. Таким образом, Акбарс, будущий символ Татарстана, и Зилант, будущий символ Казани, ведут здесь борьбу с непризнанным символом города Котом Казанским. Кот, как видим, уступил Казань Акбарсу и Зиланту и до сих пор находится в изгнании. Не так давно попал в опалу и Зилант, которому не удалось стать символом празднования тысячелетия Казани, что, впрочем, вполне справедливо, так как зримое на нынешнем гербе воплощение Зиланта – не что иное, как симплициссимус – воплощение сатаны, зловония и войны (в европейской системе геральдических знаков). Само имя Зилант, похоже, симбиоз двух лексических противней: русского «Змей» и татарского «Елан». Первоначальное наиболее вероятное именование этого чудища – «Змей-елан». Никакого отношения к древним татарским или тюркским драконам (аждаhа) он не имеет ни в лексическом, ни в изобразительном генезисе. См. о симплициссимусе: Фоли, Дж. Энциклопедия знаков и символов. Москва, 1996. С. 284; Шейнина Е.Я. Энциклопедия символов. Москва, 2002. С. 101.
12. См. об этом: gov.mari.ru/gsdl/
13. Тимченко Я. Финно-угорская Русь // http://www.kv.com.ua/
14. marykushnikova.narod.ru/Proza/100_let/02_kol_tr/k_tr_06.htm
15. Там же.
16. См., кроме сказки и басни: Энциклопедия литературных героев. М., 1997. С. 215; Энциклопедия литературных героев. Возрождение. Барокко. Классицизм. М., 1998. С. 199. Помимо французской, Кот в сапогах присутствует в итальянской, норвежской и украинской сказках; в украинской у него есть особое имя – Костянтин Костянтинович, которое, по предположению А.А. Потебни, заимствовано у итальянского собрата (Потебня А.А. О мифическом значении некоторых обрядов и поверий // Его же. Символ и миф в народной культуре. Москва, 2000. С. 197)*.
17. О Ерше см.: Русская демократическая… С. 14. К давним воспоминаниям об архетипе относится перевозимая мужиком на санях и выброшенная на дорогу хитрой лисой рыба из русской сказки “Лиса и волк”. (Умение лисы притворяться мертвой явно роднит ее с котом, близость схемы поведения лисы русских сказок к поведению кота европейских отмечена А.А. Потебней: Потебня А.А. Указ. соч. С. 197.) Другие, более близкие к нам во времени примеры припоминания старого мифа: судак, которого тащит кум куме – из русской народной песни “Вдоль по Питерской”, осетр-ящер из “Царь-рыбы” В. Астафьева, палтус, которого везет эскимос на нартах и который стал символом преодоления смерти, из фильма культового режиссера Э. Кустурицы “Аризонская мечта”.



18. Золотая рыбка А. Пушкина и братьев Гримм, опиравшихся при написании своих сказок о ней на мифы прибалтийских народов, всемогущая щука из русской сказки про Емелю, говорящая рыбка из ангольской сказки, по всей вероятности, образцы пониженных в статусе, но не убитых высших божеств (см. ангольскую сказку: jungland.indeep.ru).
19. Повесть временных лет // “Изборник”: Сборник произведений литературы Древней Руси. Москва, 1969. С. 78-80.
20. См. об этом: www.finugor.ru/; mifs.by.ru/
21. См. об этом: Анисимов Е.В. Елизавета Петровна Москва, 1999. С. 260.
22.Цит. по: Юрганов А.Л. Категории... С. 429.
23. Там же. С. 430.
24. Об особенностях русской смеховой культуры см.: Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Новые аспекты изучения культуры Древней Руси // Вопросы литературы. 1977. № 3. С. 156; Панченко А.М. Русская культура в канун петровских реформ. Ленинград, 1984. С. 132.

Опубликована: Фаизхановские чтения 2008. 5 (http://www.idmedina.ru/books/materials/?1089)

* Не удержусь чтобы не процитировать самый известный текст русской литературы 20 в. о коте: "- Всё кончено, - слабым голосом сказал кот и томно раскинулся в кровавой луже, - отойдите от меня на секунду, дайте мне попрощаться с землей. О мой друг Азазелло! - простонал кот, истекая кровью, - где ты? - Кот завел угасающие глаза по направлению к двери в столовую, - ты не пришел ко мне на помощь в момент неравного боя. ты покинул бедного Бегемота, променяв его на стакан - правда, очень хорошего - коньяку! Ну что же, пусть моя смерть ляжет на твою совесть, а я завещаю тебе мой браунинг..." (Михаил Булгаков Мастер и Маргарита).

Изображение лубка "Как мыши кота хоронили" из: http://inmemory.nnm.ru/
Изображение лубка "Кот Казанский" из: http://community.livejournal.com/kot_da_vinci/10420.html
Графическая разработка темы "Как мыши кота хоронили" из: http://www.jamert.ee/v1/page/45/
Графическая работа "Царь-рыба" из: http://arifis.ru/work.php?topic=3&start=501&print=yes
Кадр из фильма Э. Кустурицы "Аризонская мечта", источник::  http://www.prodigest.ru/?big_pict=1&pict_id=2641
Фотоизображение "Сани летом" из: www.photosight.ru/photo.php
Рисунок "Скоморох" из: www.showbell.ru/legends/index.php?st=skomorohi
Ряд красочных репродукций лубков с Котом К. см. в иллюстрациях к ст-е С. Фаизова о Коте К. по адресу: http://inmemory.nnm.ru/

Кот Казанский - не Петр I

 

26.05.05
Кот казанский


Сергей СЕМЕРКИН (беседа с Сагитом Фаизовым)

Казанский кот – это не только всем нам привычные Барскики и Мурки, породистые и не очень представители мира кошачьих, это еще и самый популярный герой лубка 17-19 веков в России. Об этом, кстати, и в учебнике по истории написано. Но последний звонок отгремел, и даже у школьников этого "года выпуска" параграфы выветриваются из головы со страшной силой. А уж я – почти тридцатилетний - и вовсе бы не вспомнил о лубке, если бы не конференция историков "Казань в средние века", которая завершилась вчера. Во второй день конференции самую бурную реакцию вызвал доклад "Кот казанский" кандидата исторических наук Сагита Фаизова из Москвы.

Познакомимся поближе с лубком – вещью для современного человека гораздо менее привычной, чем сотовой телефон и ноутбук. Самые известные лубки: "Как мыши кота хоронили" и "Кот казанский". На последнем мы видим потрет кота с выпученными глазами, снабженный надписью: "Кот казанской, а ум астраханской, с уса терской. Славно жил, сладко ел, сладко … (тут изящной шрифтом завуалировано сальное словцо)". По одной из версий, этот лубок, пародировал внешний облик царя Петра I с характерными усами и выпученными глазами, и его пышный титул Императора всея Руси.

"Как мыши кота хоронили" – своеобразный "комикс" или "телесериал". Картинок и подписей - на несколько страниц (этот вариант выставлен в Русском музее). В заголовке слоган: "кот казанской, а ум - астраханской... умер в сером месяцу в шестопятое число". Далее множество уморительных шуточных картинок, на которых каждая из мышек-участниц похорон (их количество достигало порой шестидесяти шести!) подписана небольшим шуточным текстом.

Вот что сказал в своем докладе сам Сагит Фаизов:

«Когда говоришь, что занимаешься котом казанским, у слушателей обычно возникает улыбка на лице. Долгое время кот казанский был в забвении. Его изображения редки в пластах культуры 20 века. Хотя один из примеров стилизации этого образа известен. В образе кота казанского выводили Ленина, который изображен в виде кота, а "мыши-меньшевики" пытаются его хоронить. Далее "кот-Ленин" просыпается и съедает меньшевиков. По видимому, подобные агитки были сделаны в 1917-1918 годах.

Обратимся к лубкам конца 16 века. Основных сюжетов два: "Кот казанский" и "Как мыши кота погребают". Второй лубок более ранний, на нем основной персонаж - кот казанский, он вполне узнаваем. Самые разные мыши (в основном рязанские) тащат санки с котом на кладбище, другая группа мышей везет телегу с пивом, две мышки играют на музыкальных инструментах, а мышь Емелька несет лопату. В общем, перед нами то ли похороны, то ли карнавал, но скорее - карнавал. Ведь кот живой, он спит, и только претворяется мертвым. То есть, "мыши-рязанцы" хоронят "кота-татарина". Похороны очень веселые, все поют, везут пиво. Если мы учтем, что это русский лубок, сделанный русским мастером, то возникает вопрос: о чем же это он? Ранее превалировала версия, что это сатира на Петра I. Выдвинута она была известным знатоком фольклора, большим коллекционером старых русских лубочных изображений Дмитрием Ровинским. Во второй половине 19 века он неоднократно писал об этом лубке и отмечал, что это самый популярный сюжет. Лубки с котом казанским успешно продавались в 17-19 веках, вплоть до начала 20 века.

Но что мешает принять версию о сатире на Петра? Основные контрдоводы: на потрете схожесть наблюдается только в выпученных глазах и в усах. Главное - глаза, глаза действительно петровские. Но портрет не самостоятельный, он - производная от картины "Как мыши кота погребают". Да, скорее всего, он выполнен как сатира на Петра I. Но что мешало лубочному мастеру добавить в текст, что у кота думки амстердамские, или добавить что-то о противостоянии с раскольниками? На лубке этого нет. У Ровинского есть аргумент, что кота хоронят на шестопятый день, а Петр умер в четверг с пятого на шестое января. Но по старому календарю Петр умер 28 января. Таким образом, и этот аргумент снимается. Да и вообще, некоторые произведения русского фольклора заканчиваются тем, что написаны они в шестопятое число. Это как бы трафарет, отсутствие числа как такового, типа 31-го июня – дня, которого нет.


Поговорим об истоках лубков про кота казанского. В индийских лубках есть кот Видало. В сюжете с Видало мыши побеждают кота и хоронят его. Не исключено, что подобные лубки через Персию попадали по волжскому пути на Русь. В Европе можно отметить "Кота в сапогах" Шарля Перо. Этот герой сказки, чтобы поймать мышей притворяется мертвым. У Лафонтена есть басня "Кот и старая крыса", в ней кот притворяется мертвым и ловит крыс (он висит на лапке и изображается повешенным). Кстати, на лубке с Лениным вождь мирового пролетариата также изображен висящим.

По моему мнению, лубочный мастер изображает в коте татарского царя. Причем слова казанский, астраханский, сибирский в тексте – это, по сути, перечисление царств. Первые лубки создаются в конце 16 века, все татарские царства к тому времени уже завоеваны. И над побежденным противником можно посмеяться. Но здесь ирония распространяется не только на кота, но и на мышей. Русский не может без татарина, и татарин не может без русского – такой вывод можно сделать, если посмотреть на картину, где изображен дует волынщика Вавилы и зурнача Чурилы – два музыканта играют вместе».

Когда в конференции историков наступил перерыв на обед, я побеседовал с Сагитом Фаизовом. Как два любителя кошек мы быстро нашли общий язык.

- Сагит Фяритович, как вы вышли на столь необычную тему, как кот казанский?

- Толчком в моих нынешних размышлениях над котом казанским было посещение музея города Владимира. Там, когда я вчитался в тексты и внимательно изучил изображения, я подумал: кого же хоронят мыши? Тогда я ответил: наверное, меня. Но позже ответ стал другим. Ведь мыши везут живого кота, он связан, но он жив. Мыши только изображают похороны, но хоронить кота не собираются. Об этом свидетельствует вся аура лубка, он веселый, добрый.

- Я так понял, что вы не согласны с версией, что лубок "Кот казанский" – это сатира на Петра?

- Да, есть такая версия – дескать, раскольники, недовольные Петром, так изобразили царя, которого погребают. Но ведь кота не погребают! На лубке, по сути, изображен яркий карнавал с котом, а не мрачные похороны – подобная веселость совсем не свойственна раскольникам. Между царем и раскольниками был серьезный разлад, обе стороны были ожесточены. Но лубок делал мастер, который пытался осмыслить проблему татарина в русской духовно жизни. Стоит ли хоронить татарина или стоит с ним пожить? Он спрашивает: похоронен ли татарин? И отвечает: нет, он жив! Русскому и татарину надо жить вместе, как двум музыкантам на лубке. Два музыканта - незнающий лад татарин и знающий лад русский - играют вместе.

- Сейчас бы такую картину назвали политкорректной.

- Безусловно! Это - великая политкорректность. Лубок удивителен тем, что он рожден русским народным сознанием в контексте отношения русских к татарам, и это отношение, безусловно, дружелюбное.

- А большевики просто взяли раскрученный народный сюжет и добавили в него Ленина?

- Точно так же поступил тот мастер, который изобразил отдельный портрет кота. Он имеет двойной адрес: это и татарин, и Петр I. Мастер использовал лубок, чтобы несколько ущемить Петра. Там нет озлобления, но этот лубок все-таки менее добродушен, чем первый программный лубок. Мастер переносит старый образ на новые политические реалии. И я неуверен, что это обязательно был мастер из раскольников. От Петра страдали многие. А в начале 20 века история повторилась, когда большевики использовали лубок, чтобы приподнять образ Ленина, и чтобы популярно объяснить народу, который знал и любил лубок, борьбу Ленина с меньшевиками.

- Как коллеги относятся к тому, что вы занимаетесь котом казанским?

- В прошлом году в Санкт-Петербурге меня очень хорошо приняли. Позитивно отнеслись к моей аргументации, что кот – это не Петр I. Что здесь нет никакого озлобления, а добродушно изображена программа сосуществования двух народов. Наоборот, надо признать, насколько этот синтетический образ емко отражает взаимоотношения двух народов - татарского и русского. И насколько кот отвечает перспективе этих отношений и взаимному доверию двух наций. На мой взгляд, и сегодня в Казани реакция была положительный.
- Может быть, Казани нынешней не хватает кота казанского?

- Я как раз об этом хотел поговорить. Посмотрите, на улице Баумана есть несколько анималистических изображений: фонтаны с лягушками и соколами. Думается, в этом ряду не хватает кота казанского. Вообще, кот казанский может стать неофициальным символом Казани. У города есть герб с Зилантом, и это хорошо. Мы знаем, что это дракон, покровитель турок. Но у Зиланта нет биографии, в нем нет добродушия, нет одомашненности.

- Дракон подчеркивает статус власти.

- Да, он ближе к бюрократии, чем к народу. А Казани нужен символ, который был бы близок каждому. Кот добродушен, у него драматическая судьба, но он выжил, не смотря на все перипетии! Кроме того, кот пластичен, его хорошо лепить, изображать. Казанский художник Елена Крюкова уже начала делать кота казанского в малой скульптуре. Ее вещи можно видеть и на выставках и в сувенирных лавках. Так что подвижки в этом направлении есть. Нужно поднять кота казанского на положенный ему пьедестал, но не так высоко, разумеется, как Зиланта.

Мы зашли в магазин "Казанский сувенир", который находится в здание Госмузея РТ и нашли там… кота казанского. Мало этого, оказалось скоро в магазинчике все желающие смогут увидеть макет будущего памятника "Кот казанский", выполненный из пластика в натуральную величину. Так авторы идеи создания памятника хотят проверить реакцию казанцев на новый неформальный символ города. Понравится ли добродушный кот горожанам, приживется ли он в тысячелетнем городе? Кошатники-то безусловно поддержат, а вот что скажут собачники… Узнаем в ближайшее время.

www.1000kzn.ru/article/ru/1592/66/

Дополнение к материалу

Годом раньше

Письмо начальника Специального управления по подготовке к празднованию 1000-летия основания г. Казани Р.М. Гусманова С.Ф. Фаизову от 20 августа 2004 г.

Уважаемый Сагит Фаритович!
Ваше обращение об использовании персонажа русских народных лубков Кота Казанского в качестве символа города Казани рассмотрено.
Благодарю за проявленное внимание к знаменательной дате нашего города и за предложение о сотрудничестве в реализации программ, работающих на имидж города.
Вопрос по анималистическому символу г. Казани действительно представляет интерес, и он будет в дальнейшем прорабатываться с привлечением научных работников и историков города.

Подпись Р.М. Гусманова

Письмо заместителя главы администрации г. Казани Р.М. Гусманова С.Ф. Фаизову от 22 ноября 2004 г.

Уважаемый Сагит Фяритович!
Ваше обращение об использовании персонажа русских народных лубков Кота Казанского в качестве символа города Казани действительно вызвало интерес у научных работников и историков города.
Для дальнейшего рассмотрения и принятия решения по анималистическому символу г. Казани прошу Вас подтвердить историческое обоснование места "Кота Казанского" научно аргументированными материалами о происхождении данного символа, его исторических корнях и аналогиях в более ранний, чем 17-18 вв., периоды*.

С уважением - подпись Р.М. Гусманова

* Моя статья "Кот Казанский: татарин и царь" (см. в том же теге) и выступление с докладом на казанской конференции в мае 2005 г. были в значительной мере ответом на это пожелание (С.Ф.).

Анекдоты из жизни Верхазовки

Сагит Фаизов

Анекдоты из жизни Верхазовки
Collapse )


В этом разделе излагаются анекдотические происшествия, действительно имевшие место в жизни Верхазовки (Дергачевский район Саратовской области)

Идрис-писарь и верблюд

Как-то раз заспорили верхазовский писарь Идрис и некий человек, назовем его Н.-эфенди. «Дай, - сказал Идрис-писарь, мне твоего верблюда, я его на своем дворе спрячу, и если ты не найдешь его в течение получаса, то верблюд станет моим». Хозяин верблюда согласился с такими условиями пари. Пошли к дому писаря*, писарь завел верблюда в свой двор и спрятал, Н.-эфенди тотчас начал его искать. Прошло полчаса. Как ни искал верблюда хозяин, как ни старался (а он имел право зайти во все помещения), найти верб-люда ему не удалось. Идрис-писарь, получив подтверждение Н.-эфенди о проигрыше, торжественно вывел верблюда из подвала под домом. Так в течение получаса он значи-тельно увеличил свое состояние.
* Сейчас на этом месте находится дом Дамира-абзий Азизова; происшествие имело место в начале XX в.

Любишь ли ты мясо?

Когда закончилась Гражданская война, тетушка моя Зулейха-абыстай, дочь Салиха, тогда еще подросток, приехала в Верхазовку из детдома. Но здешние ее родственники ис-пытывали большую нужду, и она отправилась в Саратов. Там в «Глебучевом овраге» ее приняли в семью знакомых или дальних родственников, она им помогала по хозяйству, стала своим человеком. Прошел год или два, глава семьи решил, что пришло время выдать Зулейху замуж. Присмотрел подходящего человека и пригласил его к себе, познакомил молодых. «Я, - сказал жених, - одного начальника на коляске вожу, а когда есть свободное время, скотину режу, мне мясо перепадает. Ты любишь мясо?» «Люблю», - сказала Зулейха-абыстай. «Ну раз так, - заключил жених, - мы сумеем понять друг друга». Зулей-ха-апа с ним согласилась. И вышла замуж.

Какого из твоих верблюдов дашь?

У кулака Хасана по прозвищу «Рукавица» батраком работал дед по прозвищу «Маче-баш» («Кошачья голова»), человек очень простодушный. Хасан же был мужик хитроватый и эксплуатировал простоту и простодушие батрака. Подзывает однажды поздно вечером батрака, когда тот уже мог отправляться к себе домой, и говорит: «Вот хочу за водой съездить, какого из твоих верблюдов дашь?» Маче-баш, услышав такие слова (как же: «из твоих верблюдов»!), предложил: «Давай я запрягу», - и запряг одного из верблюдов. Хасан, сделав на санях (дело было зимой) круг вокруг двора, остановился и говорит: «Не слушается меня твой верблюд, может, сам съездишь?» Маче-баш воодушевился еще более (его верблюд не слушается хозяина!) сел на сани и отправился к проруби, чтобы наполнить водой немаленькую бочку.
1920-е годы.

Поездка Айши-Калюка на Хорольский хутор

Как-то зимой ночью Айша-Калюк Раджапов поехал на далекий, в 60 километрах от Верхазовки, Хорольский хутор, принадлежавший некоему богачу. Доехав, забрался через окошко, выходившее в поле, в его хлев для молодняка. Выбрал из молодняка наилучшего бычка, поставил его против окошка, позади бычка поставил двух других, предварительно надев на них ярмо. Затем ткнул вилами в круп задних бычков, они резко подались вперед и выдавили своего впереди стоящего товарища через окошко в степь. Айша-Калюк выпряг оставшихся бычков, выбрался через то же окошко наружу и погнал свою добычу в сторону Верхазовки. Не доезжая до села, он зарезал бычка, разделал его, сложил мясо в шкуру и доставил домой. Какое-то время спустя, скорее наутро ограбленный им хозяин все же отыскал по следам двор Айши-Калюка и стал его расспрашивать, не он ли нанес визит в Хорольский хутор. Айша-Калюк не признавался. Тогда хозяин предложил ему амнистию в обмен на рассказ Айши-Калюка о том, как ему удалось вытащить здоровенного бычка через окошко хлева. Разбойник согласился и все рассказал. Завершилась их встреча дружеской беседой за столом, на котором стояло угощение из добытого прошедшей ночью мяса.
1920-е годы.

Здравствуй, сынок

Однажды, когда к Верхазовке подводили телефонную линию, к мастерам-монтажникам подошел кто-то из верхазовских. Спрашивает: «А для чего эти столбы, эти провода?» «Как для чего, - отвечают мастера, - по проводам сообщения, разговоры передавать можно будет, хочешь поговорить, пожалуйста». «А мне сейчас можно?», - спрашивает верхазовский абзий. «Можно», - отвечают мастера. «А как?» «Да вот возьми палку, постучи по столбу, начинай говорить, с кем пожелаешь, он тебя услышит». Взял абзий палку, постучал и говорит: «Здравствуй, сынок. Как твои дела? У нас все благополучно…» Так и поговорил с сыном, служившим в армии.
1930-е годы.

Але, Тахват?

Телефон стал понятен верхазовцам не тотчас после того, как в правлении колхоза и сельсовете установили аппараты. Многие не знали, как работает телефонная связь еще долгое время. Вот еще один анекдот, связанный с телефоном. Как-то возвращались из Дергачей в Верхазовку возчики Сулейман* и Алям, везли по слякоти некие грузы для колхоза. Дорога была тяжелой, лошади Сулеймана тащили за собой лошадей Аляма. На пол-дороге лошади стали. Тут Сулейман Аляму говорит: «Не могут мои лошади твоих тащить, давай звонить председателю**». «Давай, - отвечает Алям, - но как? » «А вот как», - взял Сулейман в руки кнут, постучал по столбу и говорит: «Здравствуй, Техват. Тут у нас лошади стали, из сил выбились. Что делать? Говоришь, Аляма оставить и мне одному ехать? Ну, ладно, как прикажешь». Отцепил упряжку Аляма и, оставив товарища на дороге, уехал.
* Сулейман Рахматуллин.
** Председателем в то время был Атаулла Техватуллин, которого называли Техват.
1930-е годы.

Как, значит, умер?

Во время Великой Отечественной войны председателем сельсовета работал Абдулла Шабаев, человек, насквозь проникнувшийся бюрократическим духом. Как-то отправил он нарочного к Коди-бабаю – с повесткой о мобилизации бабая на «трудовой фронт». Нарочный возвращается: «А Коди-бабай умер». «Как, значит, умер, - отвечает Абдулла, - Военкомат требовает…».

Кирпич на пич

С этим же Абдуллой, плохо знавшим русский язык, связан и другой анекдотический случай. Однажды он звонит в Дергачи, в один из районных органов:
- Але, Дергач?
- Дергач.
- Это Верхазовка, Шабаев, понимаешь?
- Понимаю.
- Тут нада кирпич на пич.
- Какой кирпич?
- На пич, на пич!
- Не понимаю.
- К-и-р-п-и-ч н-а п-и-ч!
- Напич?
- Ну, да, на пич.
- Не понимаю.
Так они долго объяснялись – насчет красного кирпича для постройки печи.

Я выходной, выходной

В 1929 году, когда строили машинно-тракторную станцию, туда поступил на работу Джамил Яхин по прозвищу «Персиян». Стал работать трактористом. Напарником его стал русский парень по имени Вася. Когда работа наладилась, Джамил решил предложить Васе работать по два дня каждому с тем, чтобы напарник эти два дня отдыхал, и говорит: «Я выходной, выходной, два выходной, и ты выходной». Как долго они объяснялись, история умалчивает.

Не обнимай женщин

В разное время среди начальников колхоза появлялись люди, позволявшие себе лишнее, злоупотреблявшие властью. Такое случалось и в годы Великой Отечественной войны. Кто-то из них был помягче, кто-то жестче, несправедливее других к людям. Однажды моя бабушка Джамалия возвращалась с поля на телеге. Ее остановил один из начальствующих, опрокинул телегу (обвинив ее в том, что она везет ворованное), попытался обнять. Бабушка, мать 12 детей, жена фронтовика, сказала: «Не обнимай женщин, иди Родину защищать», остановила плотоядного негодника.

Верблюд и бригадир

Середина 50-х годов. Летним погожим днем бригадир Хафиз по прозвищу «Капай», живший на нашем конце, возвращался домой через двор бригады. У двора отдыхали верблюды. Одному из них что-то не понравилось в Хафизе, то ли, как одет, то ли выражение лица. Вышел верблюд навстречу бригадиру, схватил его зубами за шиворот и поднял. Поднял и застыл с бригадиром в зубах Собрался народ. Бригадир ни жив, ни мертв. Стали люди уговаривать верблюда опустить начальника на землю, но верблюд на уговоры не поддавался. Тогда народ стал тузить верблюда – кто палкой, кто кнутом. Не выдержал двухгорбый, поставил Хафиза на землю. Целого и невредимого. Напрасно тогда пострадал Хафиз-абый, человек он был хороший.

Варк-варк

Как-то забрали в армию С. Саита-абый. Мать, готовя сына в дорогу, положила ему в мешок жареную утку и пару вязаных носков. В поезде, когда он ехал вместе с другими новобранцами, мешок украли. Саит-абый подошел к старшине и говорит: «Мешок был, мешок ушел!»
- Кто ушел?
- Варк-варк был, носук был. Варк-варк ушел, варк-варк… туда-сюда ходит. Носук ушел…
- Кто туда-сюда ходит?
- Варк-варк туда-сюда ходит.
Старшина:
- Вот что, Саит. Варк-варк совсем ушел. Мешок, носок, вот, пришел.
И отдал ему мешок с носками.
Вторая половина 1940-х годов.

Чонгор, бабушкин сынок

Однажды Рашит, по родовому прозвищу (и фамилии) Чонгор, в то время подросток, воспитанник и любимец бабушки, заблудился в степи. Долго блуждал и в конце концов вышел к русскому селу Новорепное. Постучался в один дом. Его спрашивают: «Ты кто?». «Чонгор, бабушкин сынок», - ответил Рашит. С тех пор он приобрел собственное прозвище «Заблудившийся» («Адяшкан»).
Вторая половина 1940-х годов.

С дугой

Летом 1959 года Искендер-абзий Биктимиров по прозвищу «Бику» подошел к председателю колхоза Исмаилу Халикову с просьбой. «Дай, - говорит, - машину, сено нужно привезти». «С дугой?» - спрашивает председатель, имея в виду «кривизну» (сомнительность происхождения сена). «С дугой» - отвечает Искендер-абзий, полагая, что речь идет о косе, которой он косил сено. Тем не менее, машину получил.

Сейчас буду

Саит-абый по прозвищу «Имамый» работал одно время на колхозной пожарной машине. Как-то летом, во время уборки, недалеко от села загорелся грузовой автомобиль. Первым заметил это Валит Ильясов. Побежал к дому Саит-абый, увидел его и кричит:
- Саит-абый, крытая машина горит!
Саит-абый:
- Сейчас буду, братец, только вот чай допью и буду.
1960-е годы.

Лежишь, упокоясь

Сяик Камил и Ази Бикмухаммадов пасли молодняк в степях Казахстана, рядом с селением Карташов, относительно недалеко от Верхазовки. Однажды, когда они стояли возле карташовского магазина, к ним подошли казахи и говорят Сяику: «Ты молитвы знаешь?» «Знаю» - ответил Сяик (хотя не знал ничего). «Сможешь прочитать заупокойную молитву?» «Смогу» - ответил Сяик. Отправились к покойнику. Сяик стал читать:
Лежишь, упокоясь,
Ни о чем не беспокоясь,
Смотришь на меня
Мир земной на небесный сменяв.
…Ази, не оставляй меня, изобьют, ведь.

После того, как тело было предано земле, «ученые» самозванцы получили 25 рублей вознаграждения, зашли в магазин, купили водки с закуской, сели на мотоцикл и благополучно покинули Карташов.

На следующий день вернулся в Карташов местный мулла. Спрашивает у прихожан:
- Кто читал заупокойную молитву?
- Татары читали.
- Как читали?
- Сказали:
Лежишь, упокоясь,
Ни о чем не беспокоясь,
Смотришь на меня
Мир земной на небесный сменяв.

Мулла пояснил: «Такой молитвы нет!» Казахи сели на лошадей и направились к стану самозванцев. Эти же, несмотря на обильные возлияния, держались бдительно. Завидев на горизонте толпу всадников, не стали дожидаться, когда им объяснят правильное чтение молитв, сели на мотоцикл и были таковы.
1960-е годы.

Начисто дверь вышиб

Сяика и Ази в Карташове сменили братья Бари и Фагим Хасановы. Они же оказались не меньшими чудаками, чем их предшественники. Через несколько дней после прибытия в Карташов они нашли в степи снаряды, оставшиеся со времен гражданской войны. Притащили снаряды на стан, разожгли костер, повесили над костром чайник, а под чайник сунули снаряды. Стали дожидаться, что случится раньше: чайник вскипит или снаряды взорвутся. Снаряды разогрелись быстрее чайника, взрыв разнес братьев и чайник в разные стороны. Бари подняло взрывом и бросило в дверь вагончика. Позже в его теле насчитали 37 осколков. Фагим пролетел мимо вагона, но получил только контузию. Когда через ка-кое-то время к ним подъехал водовоз, Фагим нашел в себе силы сказать: «Бари-абый начисто дверь вышиб»*.
*На самом деле Фагим употребил крепкое выражение, приводить которое было бы неуместно.
1960-е годы.

Отец гуся, мать гуся

Однажды пес Джавата-абзий напал на стаю гусей соседа Фагима Джамбая. Съел гусака, гусыню, гусят. Соседи разругались. Тут Фагим встретился с одним русским человеком, заехавшим в Верхазовку, и пожаловался ему: «Собака этого Джавата съела отец гуся, мать гуся, двенадцать детей гуся».

Путевку же дали, не понимаешь что-ли?

Когда Саит-абый «Имамый» работал на бензовозе, его – был такой случай – на один день сменил мой дядя Бари-абый – по случаю болезни Саита-абый. Позвали тогда Бари-абый на МТС и говорят: «Вот Саит заболел, садись за руль, поедешь в Дергачи, привезешь солярку». Бари-абый завел машину и поехал – ни разу до того не садившийся за руль машины. Поехал, загрузился соляркой и благополучно вернулся в Верхазовку. Когда я его спросил, как же он решился на такое дело, он пояснил: «Путевку же дали, не понимаешь что-ли?»

Новый Карахмат*

Как-то раз зимой Абкадир-бабай** пошел к колодцу Кизляу, что на восточной окраине села. В руках – ведра. Подошел к колодцу, привязал ведро к веревке и, зачерпнув воды, вытащил. Опустил второе ведро. Но тут веревка оборвалась, и ведро полетело на дно колодца. Абкадир-бабай в сердцах бросился за ведром и тоже очутился на дне колодца. Начал кричать. Подошедшие к колодцу женщины вначале отнесли его крики к нечистой силе и убежали. Но затем все-таки признали бабая, вытащили его. Позже, вспоминая этот случай, Абкадир-бабай говаривал: «Я там с чертями чай пил, а после чая потузил их малость».
* Карахмат – герой поэмы Габдуллы Тукая «Сенной базар, или новый Кисекбаш», который, спасая семью, спустился в глубокий колодец.
** Абкадир-бабай Тимербулатов, наделенная большой силой личность, отличался чудаковатостью.

«Тянзиля, посмотри на меня!»

В 1970 году две молодые женщины из Верхазовки поехали в Москву. Многое видели впервые, удивлялись, ахали и охали. И вот едут они однажды в метро. В вагоне было очень тесно, не развернуться. Между нашими женщинами оказался негр. А они черноко-жего человека видели впервые. Та, которая была лицом к негру, не могла сдержать свои разнообразные чувства от такого соседства и стала выкликать подругу по-татарски: «Тян-зиля, посмотри, негр! Тянзиля, посмотри, негр!» Тянзиля, более деликатная, не откликалась. В конце концов их чернокожему соседу это дело надоело, и он, повернувшись к Тянзиле сказал (по-русски): «Тянзиля, посмотри, что-ли, на меня!»

Верхазовский юмор Анекдоты из жизни Верхазовки